РУССКОЕ НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЕ ОБЩЕСТВО ХАРЬКОВСКОЙ ОБЛАСТИ
ХАРЬКОВСКИЙ ЦЕНТР ЭТНОПОЛИТИКИ РНКО ХО
ХАРЬКОВСКИЙ РУССКИЙ ИНФОРМАЦИОННО-КУЛЬТУРНЫЙ ЦЕНТР

10-я НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ
КОНФЕРЕНЦИЯ

Проблемы межнациональных отношений на постсоветском пространстве и в мире

Харьков,
18 декабря 2014 года

НАУЧНЫЕ ДОКЛАДЫ УЧАСТНИКОВ

Харьков – 2015

УДК 130.2; (304.444+316.4+378):327
Проблемы межнациональных отношений на постсоветском пространстве и в мире: Научные доклады участников 10-й Международной научно-практической конференции 18 декабря 2014 г. – Харьков: Русское национально-культурное общество Харьковской области. – 2015. – 168 с.

Рецензент:
Мешков В.М. – доктор философских наук, профессор кафедры философии и социально-политических наук Полтавского национального технического университета имени Ю.В. Кондратюка

Печатается по решению Оргкомитета от 12 января 2015 г.

СОДЕРЖАНИЕ
Стр.

Вместо предисловия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .	5	
Багинский В.В. Между теорией и идеологией: контроверзы дискурса о нации . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .	
6	
Носова Г.Ю. Національна ідея як концепт визначення реальності 	8	
Вилков В.Ю. Проблема историзма наций в культурологических концепциях нациогенеза конца XIX – начала XX вв. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .	

11	
Голованов Б.Д. Цивилизационный выбор Украины и его исторические основания . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 	
23	
Фролов В.М. Смыслы «Майдана» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 	28	
Шкубуляни Е.С., Коновалов С.В.  Применима ли к современной Украине модель классического европейского национального государства? . . . . . . . . . . . . . . . . .	

36	
Шаповал В.Н. Права человека: генезис и философское обоснование (к анализу глубинных причин «национальных конфликтов») . . . . . . . . . . . . . . . 	

41	
Смирнов В.Н. Нацистский геноцид в Белоруссии в годы великой отечественной войны как следствие гитлеровской расовой политики . . . . . . . . . . . .	

48	
Екимова М.А. Этническая дискриминация жителей Востока Украины . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .	
52	
Никитина В.В. Социальная солидарность как основа общественной жизни: этнический аспект анализа . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .	

55	
Черкашин М.Д. Гражданское общество как фактор социальной стабильности и национального согласия . . . . . . .	
64	
Ширманова М.Ю. Русский мир: идея, понятие, концепты . . . . . .	69	
Савченко Л.Р. Социокультурные коннотации узуальных слов в сопоставительном контексте . . . . . . . . . . . . . . . . .	
77

Непіпенко Л.П. Конфліктність ідентичностей як характерна риса політичної культури сучасної України . . . . . . . .	
83	
Омельченко С.Н. Взаимопонимание в этно-национальном дискурсе . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 	
90	
Козлова Е.А. Теория и практика изучения этнической идентичности в социологии и социальной психологии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .	

95	
Болотова  В.А., Ляшенко Н.А.  Идентичность с нацией и этносом как источник социального конфликта . . . . . . . .	
101	
Черномаз П.А. Украинско-российское трансграничное сотрудничество: реальность необходимости . . . 	
107	
Почепцов С.С., Манзюк В.И. Профилактика межнациональных конфликтов в Белгородской области . . . . . . . . . .	
117	
Кодис О.С. Религиозный плюрализм: глобальная адаптация или альтернатива . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .	
122	
Шостка В.И. Проблемы межэтнических отношений в Крыму на современном этапе . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .	
128	
Шилов В.В. Межнациональные отношения в зеркале социологии (по результатам социологического опроса молодёжи в г. Березники Пермского края) . . . . .	

132	
Божко Н.М. Современные особенности этнонационального сознания студентов из Азербайджана . . . . . . . . . 	
141	
Кривоченков Р.С. Неизвестная страница русско-украинских отношений 2-й половины XVII в. . . . . . . . . . . . . .	
147	
Леонтьева В.Н. Власть и парадоксы (пост)современных  превращенных форм: . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .	
154	
Наши авторы – участники конференции . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 	165	

Вместо предисловия
10-я научно-практическая конференция «Проблемы межнациональных отношений на постсоветском пространстве и в мире» традиционно состоялась в Харькове в декабре 2014 г. Мероприятие осуществлялось в тесном взаимодействии с научно-практической конференцией «Правовое положение русских на Украине», также проводимой в рамках программы научных мероприятий Русского национально-культурного общества Харьковской области. 
Как и на предыдущих конференциях, было представлено большое многообразие методологических подходов в исследовании различных аспектов проблем межнациональных отношений. Признавая сложность, многоаспектность и комплексность проблем межнациональных отношений в Украине, на постсоветском пространстве и в мире, участники конференции подчёркивали их особую актуальность и остроту, необходимость  всестороннего междисциплинарного исследования, более адекватного и четкого понимания их взаимной связи, соподчинения и, следовательно, установления приоритетности их анализа и решения. 
Несмотря на высокую дискуссионность положений некоторых докладов, участники конференции пришли к общему мнению о том, что очень важно сводить к минимуму разночтения понятий «этнос», «народность», «национальность», «народ», «нация», устранять неопределенности в их соотношении. Необходимо более корректное и ответственное употребление этих понятий учёными, представителями политических элит, работниками государственных органов, представителями общественных организаций, – и это будет адекватной методической и смысловой основой поисков социального согласия в вопросах межнациональных отношений. 
Как ошибочный и деструктивный был оценен пренебрежительный дискурс ряда официальных структур страны по отношению к правам, потребностям русских и русскоязычных граждан Украины, составляющих огромную часть украинского общества, к позициям и запросам представителей национальных меньшинств.
В публикуемых в сборнике текстах участников конференции представлены их оригинальные исследовательские и идейные позиции, которые могут не совпадать с «общепринятым» мнением и/или «официальной точкой зрения». За достоверность приводимых фактов, добротность аргументации, точность цитирования и правильность указания использованных источников ответственность несут авторы публикаций.

Организационный комитет 

МЕЖДУ ТЕОРИЕЙ И ИДЕОЛОГИЕЙ: 
КОНТРОВЕРЗЫ ДИСКУРСА О НАЦИИ
В.В. Багинский, г. Киев (Украина) 

Замкнутый круг идеологически проторенного теоретизирования о нации воспроизводится потому, что его акторы не выходят за пределы этого замкнутого круга. Среди различных экспликаций идеологий выделю одну, наиболее очевидную в фундировании её «работоспособности», и потому наиболее незаметную: это – упрощение. Если история теоретического дискурса о нации (и этносе) представляет собой процесс усложняющейся концептуализации от примордиализма к конструктивизму, с критическим выходом за пределы последнего, то замкнутый круг идеологически скреплённых знаний остаётся верен примордиализму (внутри сферы идеологического не является парадоксальным и тот факт, что актор «разговора о нации» может «владеть знанием» о, например, конструктивисткой парадигме, но оказываясь в сфере практического, экзистенциального опыта, он «непротиворечиво» займёт позицию примордиалиста). 
Смешение и не различение идеологического и теоретического – одно из наследий советского (ставшего «постсоветским» в своей длительности) интеллектуального стиля мышления. Войдя и кристаллизовавшись в наследственном опыте, тот стиль приобрёл структурность фонового знания. Для национальной проблематики фоновое знание структурировано как «решение национального вопроса»; показательно здесь, что национальное возникает первоначально в виде «национального вопроса» (почему именно и только «вопроса», – при том, что субъект такого вопрошания не эксплицирован?), и, соответственно, национальное элиминируется при «решении национального вопроса». 
Фоновое знание в виде «решённого национального вопроса» исключало (и исключает) возвратное действие по вопрошанию, которое оказывалось априори «враждебным, националистическим…», – данная пресуппозиция закостенела в виде страха, который, с одной стороны, сковывает акторов научных практик, а с другой стороны, всё ещё является предусловием фреймирования массового сознания и манипулирования им. («Идеального» советского человека раздражать должно было уже звучание слова, начинающегося с «нац…»; а тот факт, что раздражение само по себе есть проявлением конфликтогенной позиции, для протагониста идеологии представляет «белое пятно» и не может быть предметом рефлексии).
Недавние успехи (без иронии) в манипуляции массовым сознанием свидетельствуют об анти-личностно-ориентированной социальности, – потому и социология «больших чисел» (примордиализм, цивилизационный подход, геополитика, онтологизация национальной идентичности и прочие концепты социально-мифологического состава) получали благодарный отклик в массах. И здесь вполне оправдан тот вопрос, который выходит за пределы замкнутого идеологического круга: обязан ли «разговор о нации» дублировать эпистемы «народной социологии» или должен критически подниматься на сложный уровень собственно теоретического дискурса? 
Такого рода вопрошание звучит в унисон с мыслью Роджерса Брубейкера: «… мы не должны некритически принимать категории этно-политической практики в качестве собственных категорий социального анализа» [1, с. 27]. Данное методическое требование Брубейкер реализует при анализе очень привычной категории, без которой не обходится социология любого уровня, – категории «группы». Для сторонника примордиализма сама тематизация «этничности без групп» может вызвать «когнитивный взрыв», но Брубейкер распространяет свой анализ и на понятие «группа», как таковое, что корениться в здравом смысле и «народной социологии». Выясняется, что «группа» – не само собой разумеющееся понятие, не требующее разъяснений; а, напротив, принятие «группизма» ведёт к проблематичным последствиям, порождаемых тенденцией принимать группы как нечто непреложное в исследовании этничности, расы и национальности и, в частности, этнического, расового и национального конфликта. Неиссякаемая «сила группизма поразительна» несмотря на то, что многие теории ставят под сомнение групповость и «аксиомы о постоянном существовании групп». Доминантной остаётся тенденция рассматривать дискретные, ограниченные группы как базовые составляющие социальной жизни, как главных действующих лиц социальных конфликтов и как основные единицы социального анализа; в согласии с «народной социологией» группы овеществляются, и сохранятся тенденция «понимания этнических групп, наций и рас как субстанциальных сущностей, к которым могут быть приписаны интересы и деятельность». 
Ссылаясь на работы в области когнитивной антропологии и социальной психологии, автор «этничности без групп» демонстрирует тот факт, что социальные категории здравого смысла — и особенно этнические и расовые категории — тяготеют к эссенциализации и натурализации, они являются инструментами так называемого «примордиализма участников», или «психологического эссенциализма». 
Теоретический дискурс о нации (и этносе), критически отказывающийся от категорий «народной социологии», сможет показать, что этнический конфликт не обязательно нужно понимать как конфликт между этническими группами, «а национально фреймированный конфликт – как конфликт между нациями». 

Список использованной литературы

1. Брубейкер, Р. Этничность без групп [Текст] / пер. с англ. И. Борисовой; Нац. исслед. ун-т «Высшая школа экономики». – М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2012. – 408 с.

НАЦІОНАЛЬНА ІДЕЯ ЯК КОНЦЕПТ
ВИЗНАЧЕННЯ РЕАЛЬНОСТІ
Г.Ю. Носова, м. Київ (Україна)

Навряд чи хтось заперечуватиме те, що національні теорії, національні ідеї, так само як будь-які інші теорії, є елементами соціального визначення реальності та поділяють з іншими легітимуючими теоріями реальності властивість її породжувати. Це означає, що якщо та чи інша національна ідея стає соціально усталеною, тобто загальновизнаною у якості адекватної інтерпретації об’єктивної реальності, вона самою інтерпретацією породжує реальні феномени та факти. 
Як ідеологічна конструкція, національна ідея виявляється вже певною нормою, стратегією інтерпретації дійсності, перетворюється на ідеологічний конструкт. Фактором, що підвищує значення національної ідентифікації, може слугувати спрямована ідеологічна дія; часто національна ідентифікація і стає своєрідним наслідком «національної агітації». Завершальною стадією формування національної свідомості є національна ідея або ідеал.
Ґрунтується національна ідея на традиції, ритуалі, тобто на «сліпій» вірі, повторенні, – навіть несвідоме слідування певній традиції породжує «розуміння» її вічності, незмінності та необхідності. Бо будь-який звичай, ритуал, зразок, ідеологія становлять реальну підставу виникнення несвідомого в суб’єкті та автоматичності дії та мислення. Власне «формальність» національної ідеї і породжується формальною, автоматичною дією, яку спричиняє сама ідеологічна (символічна) система, що захоплює, поглинає індивіда.
Ідентифікуючи спільність – націю, ми фіксуємо її ідентичність через відмінність, задаючи обмежене поле її осмислення, зачиняючи реальність в певному ідеологічному просторі думки. На рівні повсякденності ідентифікація задовольняється найменуванням, в інституційних формах ідентифікація потребує легітимації – смислової об’єктивації «другого порядку» [2, c. 147] Легітимація об’єднує значення, що властиві різноманітним інституційним процесам в єдине ціле [2, c. 151], пояснюючи та виправдовуючи елементи інституційної традиції, інтегрує спільність в націю. Власне легітимація надає нормативного характеру практичним імперативам. 
Для нації як легітимного утворення потрібні зоб’єктивовані культурно-ідеологічні схеми інтерпретації – сукупність дій та висловлювань, текстів та образів, що пізнаються суб’єктами як смислові конструкції, які визначають спосіб та форму явлення феноменів в суспільстві, спрощують та адаптують «чужі» феномени до потреб, ідей суспільств, а в разі неможливості це виконати, виключають їх із поля зору як не аутентичних для даної культури, для даної нації.
Яким чином відбувається легітимізація національної спільності? Вибудовується логічний ланцюг тверджень, що обґрунтовує справедливість соціальних відносин та інститутів, а часткові утворення, що слугують інтересам окремих індивідів, універсалізуються до всезагальних. Для підтримки стабільності, «утримання ситуації в нормі» використовуються різноманітні оповіді – наративи, що переосмислюють досвід минулого та сьогодення як частину деякої позачасової та важливої традиції. Ті чи інакші соціальні дії, відношення чи інститути визначаються та пере-визначаються у термінах, в яких знімаються негативні та посилюються позитивні аспекти, на кшталт «придушення протесту» визначається як «відновлення порядку» і т.п. Вибудовуються форми уніфікації, що забезпечують індивідів колективною ідентичністю незалежно від властивих їм відмінностей. Форми поведінки, мислення адаптуються до деякого стандарту, загальноприйнятої схеми, за допомогою символів колективної ідентичності та ідентифікації, що поширюються серед членів групи. 
Народу, як емпірично зафіксованого цілого, не існує, вважає Клод Лефор [1, c. 97]. Народ є лише формальною інстанцією суверенності – «символічним диспозитивом» влади. Тому «виникнення» нації співпадає з її само-проголошенням, із закріпленням такого диспозитиву. Народ є і суб’єктом, і об’єктом влади, і тим, хто наділяє владою, і тим, хто повинен їй підкорятися. У цьому, якщо слідувати за Лефором, полягає слабкість демократії, її символічність та безпідставність. 
Величезне значення для утримання стабільності спільностей, як то народностей, націй, має позбавлення того, що не вписується у загальноприйняті межі, смислові визначення, «права на існування». Це відбувається таким чином: невідповідний, неприйнятний, а значить «ворожий» елемент виноситься «назовні» за смислові межі, перетворюючись у ворога народу. Саме завдяки «ворогу», що втілює усі протиріччя та негаразди смислової системи в концентрованому визначенні, ідеологічна система відтворюється, бо саме образ «ворога» – протилежного до відвертості поняттю «ми» – і задає зміст цього «ми», і зміст самої національної ідеї, спрацьовуючи як «жорсткий десігнатор». І в такому разі, коли звичний причинно-наслідковий ланцюг дає збій, коли факт не вписується в систему, створену національною ідеєю, «ворожий» елемент, винесений «назовні» як руйнівний, відіграє конструктивну роль, підтримуючи ілюзію стабільності спільності, відтворюючи її структуру. Якщо «даний» ворог не справляється із симптомом, не забезпечує стабільності, – неминуча поява нового ворога.
Величезне значення у легітимації нації відіграє історична свідомість. Історія нібито збирає усі частини суспільства та держави, розрізнені в безпосередній дійсності до однієї суті, сутності. В історії, вважав Г.В.Ф. Гегель, народний дух «отримує сутність, думку, загальне того, чим він лише був. Історія–міф як сутність народу надає йому тієї визначеності, яка відрізняє його від інших народів, тобто робить можливим існування його як народного духу» [3, c. 124]. Без історичної свідомості індивід не може «схопити» сутність тих складних суспільних (та культурних) відносин, в які він заглиблений – бо ж дійсність соціальних інститутів виходить за межі примітивного «тут» і «тепер» та існує в часі [там же, c. 110].
Конститутивним елементом нації історія визнається і іншими дослідниками. Для Курта Хюбнера, наприклад, історія також є справою, що згуртовує індивідів та створює національну самосвідомість. Нація, на його думку, зберігає власну культурну та історичну спадщину, в той же час потребує компенсації незворотних об’єктивних процесів інтеграції в Європейську співдружність. Виконати таку функцію ідеологічного об’єднання якраз і покладено на історію [4, c. 391].
Оскільки історія ґрунтується на апріорних твердженнях, вона залишається істинною до тих пір, поки у процесі пізнання не буде доведено протилежне – її неістинність або істинність лише у деяких моментах. Тому історія постає як “захаращена випадковостями однозначна пласка фактичність” [5, c. 106]. Між цією історією та Історією знаходиться переказ та інтерпретація. 
Для «доказу» «власного існування» нація потребує доведення певної послідовності історичних подій, раціонально обґрунтованих, взаємопов’язаних послідовностей. І, у першу чергу, ідентифікуючого ядра («регулятивної ідеї»), так би мовити, вибраних моментів долі, що стають символами.

Список використаної літератури

1. C. Lefort, L'invention dé mocratique. P., 1984.
2. Бергер Питер, Лукман Томас. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания – М.: Московский философский фонд “Academia – Центр», «МЕДИУМ», 1995, с. 322.
3. Гегель Г.В.Ф. Философия истории, Соч.., Т.8, -- М.-Л., 1935, С.124.
4. Курт Хюбнер. Нация: от забвения к возрождению. – М.: «Канон+», 2001. – С. 400.
5. Оксана Забужко. Шевченків міф України. Спроба філософського аналізу. – Київ, Абрис, 1997. – 142 c.

ПРОБЛЕМА ИСТОРИЗМА НАЦИЙ В КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЯХ НАЦИОГЕНЕЗА КОНЦА XIX – НАЧАЛА XX ВВ.
В.Ю. Вилков, г. Киев (Украина)

Нередко формально научное деление наций на исторические/неисторические превращалось в политическом дискурсе в лозунги об их культурной неравноценности, требования о необходимости разноуровневости их политических статусов в рамках отдельных государств или миросистемы в целом. Однако, как сама проблема историчности бытия наций, так и декларируемое в различных концепциях деление наций на «исторические» и «неисторические» обретало явно выраженный субъективистский характер. Очень часто оно мифологизировано, идеологизировано, политизировано, ориентировано на геополитические процессы эпохи творчества того или иного автора. Яркой иллюстрацией того, что подходы к проблеме историзма наций крайне субъективны, зависимы от культурно-цивилизационных ценностных ориентаций и политико-идеологических убеждений субъектов научного и политического дискурсов, могут служить те обществоведческие и политико-идеологические конструкты, которые были влиятельными – либо даже становились на некоторое время метанаррациями – в период конца XIX – первой трети XX вв. 
Так, австрийских философ, лидер социал-демократической партии в Австрии рубежа XIX-ХХ вв. О. Бауэр обратился к проблеме историчности/неисторичности наций в рамках парадигмы марксизма (главный труд – «Национальный вопрос и социал-демократия», завершен в 1907 г.). Будучи ярым сторонником сохранения многонациональной Габсбургской империи в рамках ее границ начала ХХ в., он отверг идеологему о праве наций на самоопределение посредством создания независимых национальных государств и, как альтернативу, разработал масштабный проект культурно-национальной автономии. Одним из ее теоретических оснований, наряду с культурно-психологической интерпретацией природы национальной общности, стала новая модель деления наций на «исторические» и «неисторические». «Мы, – заявил австрийский социал-демократ, – сохраним выражение “неисторические нации”,.. но оно означает не то, что такие нации никогда не имели истории … и не то, что такие нации, как думал еще Фридрих Энгельс в 1848 году, вообще никогда не могут возвыситься до исторической жизни»  [1, с. 198]. 
Общетеоретические позиции бауэровского подхода заключаются, во-первых, в том, что всю историю человечества он представляет как историю нациогенеза, в котором выделяет «три различные стадии в развитии нации» и «три типа национальной культурной общности» – «родового коммунизма, классового общества и будущего социалистического общества». Во-вторых, согласно О. Бауэру, «нация существует лишь в силу общности культуры; но эта культура охватывает лишь господствующий класс; широкие массы, трудом которых этот класс кормится, находится вне этой общности». А «неисторическими», подчеркивает он, «мы называем нации лишь в том смысле, что в ту эпоху, когда носители национальной культуры были только господствовавшие классы, эти нации не имели национально-культурной истории, не знали культурной эволюции». Приводя один из примеров, философ пишет: «В самой Австрии, без Венгрии, жили к началу XIX в. три исторические нации: немцы и итальянцы, имевшие аристократию и буржуазию, и поляки, носившие характер исторической нации в лице своего дворянства; чехи, русины, словены и сербы были еще неисторическими нациями… В Венгрии же историческими нациями были лишь мадьяры и хорваты, благодаря своей аристократии, немцы, благодаря своей буржуазии; напротив, словаки, сербы, румыны и русины лишены были господствующих классов, были в культурном отношении неисторическими нациями…» [1, с. 183, 283, 224, 331]. 
Еще одной из основных черт «неисторических наций» является, по мнению О. Бауэра, неполитичность их бытия и отсутствие правосубъектности. Проявляется это в том, что «нация перестает участвовать в политической жизни, в сознательной выработке государственных форм», а из-за отсутствия у нее господствующих классов, способных представлять нацию в институтах политической власти, «неисторическая» нация «в правовом отношении не существует для государства». Долгий период истории такая ситуация «национальной стагнации» сохраняется в феодальном обществе [1, с. 215–217]. 
В процессах нациогенеза, доказывает О. Бауэр, радикальные новации начинаются в ходе разрушения феодальных порядков, а «пробуждение неисторических наций» становится «одной из бесчисленных форм проявления капиталистического развития». Однако, несмотря на все прогрессивные преобразования и достижения буржуазного общества, констатирует он вполне по-марксистски, «развитие нации как культурной общности не в интересах капитализма, ибо каждая частица духовной культуры становится в руках рабочего класса той силой, тем оружием, которое со временем уничтожит господство буржуазии» [1, с. 123, 139, 248, 97].
Как социал-демократ и марксист, О. Бауэр убежден, что создание полноценных национальных общностей и превращение их в исторические произойдет лишь в результате перехода (но не политически революционного и посредством государственного самоопределения, а исключительно через создание политико-правовых институтов культурно-национального самоуправления в рамках территорий существующих многонациональных государств) к социализму. Его установление и «будет днем возникновения полной национальной культурной общности». А общая формула гласит: «Вовлечение всего народа в национальную культурную общность, завоевание нацией полного самоопределения (речь идет о культурно-национальной автономии. – В.В.), увеличивающаяся духовная дифференциация наций – вот что означает социализм». Этот новый социальный уклад изменит и ход «культурной истории нации». До социалистического этапа общественного развития эта история была лишь «историей имущих классов»; вследствие социалистического преобразования общества национальное культурное наследие и «история нации станет достоянием масс» [1, с. 112, 98, 106-107]. 
В рамках культурологического подхода наиболее либеральный и гуманистический вариант интерпретации природы национальной общности (хотя и при значительной ее психологизации), а также идея о релевантности исторической роли и несомненной значимости каждой из них для культуры человечества, представлены концепциями Э. Ренана и М.И. Кареева. 
Французский историк Э. Ренан (в рамках исследовательского направления «теории нации и национализма» наиболее известен и цитируем его доклад «Что такое нация?», 1882 г.), после детального анализа и собственных формулировок о конкретно-исторической природе национальной общности, констатировавших, что она – это «душа, духовный принцип, результат глубоких усложнений истории» и «ясно выраженное желание продолжать общую жизнь», неизменно подчеркивал, что политически они «не вечны. Они имели начало, будут иметь и конец. Вероятно, их заменит конфедерация европейских стран». Но тем не менее, «закон века» мировой истории таков, что «существование наций хорошо, даже необходимо. Существование их – гарантия свободы, которая исчезла бы, если бы у мира был только один закон, один господин.
Своими различиями, часто противоположными способностями нации служат общему делу цивилизации; все они вносят свой голос в великий концерт человечества, который в общем представляет наивысшую идеальную действительность, достигнутую нами» [8, c. 100-102].
Н.И. Кареев (главная работа – «Основные вопросы философии истории», первое издание 1883 г.), который обобщенно определял нации как «группы особей, объединенных по возможности во всех культурных отношениях», сутью общественного прогресса, нациогенеза и главной детерминантой развития истории признал «изменение идей в обществе», «эволюцию идеалов истины, добра и справедливости». На основании этого он подразделил исторические эпохи в развитии человечества на «два рода»: «органические и критические». «Первые, – утверждал он, – те, в которых существуют общепризнанные идеи, лежащие в основе всей социальной жизни; вторые – те, в которых совершается критика этих начал, искание новых». В контексте такой идеи следовал вывод, что «движение вперед совершается при помощи критических эпох, когда общество перерастает общепризнанные идеалы, и вся история, строго говоря, есть ряд критических эпох: вполне органические эпохи мы находим только у дикарей и у народов … застывших на известных формах бытия» [6, с. 301, 341, 337]. 
Исходя из своей общесоциологической аксиоматики, Н.И. Кареев постулировал: «Для народов, не принимающих status quo за нечто неизменное, стремящихся реформировать действительность, идеал есть путеводная звезда при движении вперед, тогда как для народов, не имеющих представления о возможности иной жизни, так сказать, увековечивающих свое настоящее, идеал есть сама действительность, или вернее – цель, приковывающая их к вечному “одно и то же”. Вот почему мы делим время существования человечества на доисторическое и историческое. А народы – на исторические и неисторические». Согласно концепции русского философа истории и социолога, такая дихотомия не является объективно-исторически предопределенной, потому народы/нации и не следует жестко делить на «исторические» и «неисторические», а в их истории необходимо выделять эпохи и статического существования, и прогресса. «История, – отмечает Н.И. Кареев, – есть смена идеалов: когда народ впервые заявляет новые требования от жизни, он вступает в историческую эпоху своего бытия и делается народом историческим». А отвечая на вопрос, «что же выдвигает исторические народы из остальной массы человечества», Н.И. Кареев заявляет, что это именно то свойство, когда народы «живут идеалами, представляя себе лучшего человека и лучшее общество, чем вообще данные в действительности. Те идеи, на которых держится их общественный быт и которыми регулируется их частная жизнь, изменяются: недовольство данной действительностью, стремление ее изменить – вот двигатель истории». В конечном счете, постулируется, что, когда у национальной общности возникает «критическое отношение к действительности», она становиться субъектом истории, «исторической»; лишенная же данного качества, она стагнирует, превращается в «неисторическую» [6, с. 337-338]. 
Весьма оригинальную модель историчности наций предлагает в рамках своей концепции культуры и цивилизации в «Закате Европы» О. Шпенглер (1-й том – 1918 г., 2-й – 1922 г.). С одной стороны, он концептуально следует предписанию гегелевской философии истории: «Во всемирной истории может быть речь только о таких народах, которые образуют государство» [4, с. 37-38] и выдвигает формулу: «Мировая история – это история государств. История государств – это история войн». С другой стороны, он отвергает схему: «Древний мир – Средние века – Новое время» и всю связанную с ней «локализацию» исторических процессов, как «скудную и бессмысленную» [10, с. 105, 144, 154].
Обобщенно шпенглеровское применение исторического подхода при реконструкции всемирно-исторического плана нациогенеза представляет собой модель, которая раскрывается через картину «движения наибольшей единицы потока истории» – «народа» на трех стадиях саморазвития культуры. «Народы, – заявляет О. Шпенглер, – это не языковые, не политические и не зоологические единства, а единства душевные. Но именно поэтому я различаю народы до, внутри и после культуры. ... То, что предшествует им, я называю пранародами». «То, что следует за культурой, – подчеркивает он, – я называю “феллахами”». А то, что находится в эволюционном промежутке между «пранародами» и «феллахами», т.е. «народы культур», точнее, «история высоких культур», – это, собственно и есть нации. «Народ, живущий в стиле культуры, исторический народ, называется нацией» [9, c. 884, 1139]. 
Дополнительным ключом к осмыслению интерпретации О.Шпенглером генезиса наций может послужить понимание его методологии анализа «морфологии истории народов». Прежде всего, инструментальное использование идеологемы исторического неравенства, которая предписывает: «Только исторические народы, то есть народы, чьим существованием является мировая история, могут считаться нациями», тогда как исторические народы-нации – «творения» «великих культур». «Если мы рассматриваем историю великих культур, – отмечает философ, – то ее объектом, движимым является нация» [9, c. 886, 885, 1137-1138]. 
Подобно О. Бауэру, О. Шпенглер утверждает, что «весь народ целиком не может быть равномерно культурным народом или нацией». Поясняя, он пишет: «К началу раннего времени культуры – это зарождающееся дворянство как цвет народности», «это рыцарство, как в египетскую феодальную эпоху 2700 года, так и в индийскую или китайскую 1200 года. Герои Гомера – это данайцы (фиксирует годы до н.э. – В.В.). Норманнские бароны – это Англия». Упомянутые сословно-расовые, по сути, кастовые группы представляются немецкому философу душевной первоосновой «культурного народа», т.е. нации, прежде всего, потому, что им принадлежит исключительная роль источника формирования национального самосознания и государственности. «Нация, – подчеркивает он, – приходит к собственному самосознанию всегда через различные этапы, беря начало в одном сословии, обладающем самой сильной душой, и постепенно, посредством силы переживания, овладевая душами других». Да и вообще: «До тех пор, пока народ является нацией и реализует судьбы нации, в нем имеется меньшинство, которое от имени всех представляет и вершит его историю» [9, c. 888-889]. 
Позиция Шпенглера в оценке хронологии образования западноевропейских наций близка ренановской точке зрения, но он лишь постулирует то, что «в X веке внезапно просыпается фаустовская душа, представая перед нами в бесчисленных образах. Среди них … выделяется четко выраженная форма народа. Из народностей каролингской империи, саксов, швабов, франков, вестготов, лангобардов внезапно появляются немцы, французы, испанцы, итальянцы» [там же, c. 884, 903, 906, 907]. 
Конкретное историческое измерение бытия наций, менее всего разъясняемое О. Шпенглером, – это продолжительность их существования. В данном случае, полагаясь исключительно лишь на собственную концепцию культуры, он просто декларирует, что «продолжительность жизни нации определена, как определяются ритм и шаги, пронизывающие ее историю». Вследствие этого «закат культур от Солона до Александра, от Лютера до Наполеона охватывает примерно не более десяти поколений. В таких временных границах разворачиваются судьбы настоящих культурных народов, а, следовательно, и всемирной истории». Или, с позиций его дихотомии «культура» – «цивилизация» (последняя в его понимании означает умирание наций и национальной жизни): «переход от культуры к цивилизации происходит в античности в веке IV (до н.э. – В.В.), на Западе – в XIX веке. С этого рубежа великие духовные решения приходятся уже не на «весь мир»», «а на три или четыре мировых города» [10, с. 164]. Из такой аксиоматики также следует, что в истории и в рамках определенной культуры могут быть и не своевременно возникшие нации. Например, «Римляне, арабы, пруссаки – это поздно рожденные нации» [9, c. 887]. 
В представлении Шпенглера исчезновение наций, как денационализация бытия людей, представляет собой необратимый этап в саморазвитии любой культуры – этап ее перехода в цивилизацию. И в этом глобальном всемирно-историческом процессе, пытается доказать он, есть особый социальный катализатор, национально деструктивный элемент – группа людей, которая целенаправленно вырабатывает и пропагандирует антинациональные, пацифистские лозунги и программы. «В мировых столицах, – заявляет О. Шпенглер, – наряду с тем меньшинством, которое … хочет представлять и вести нацию, возникает и второе меньшинство, лишенное времени и истории. Это люди литературы,.. внутренне отчужденные от крови и существования, – в полной мере мыслящее бодрствование, не находящее “разумного” содержания для понятия нации. Они в действительности не принадлежат к ней, поскольку культурные народы – это формы потоков существования, а космополитизм – это чистая форма связи бодрствований “интеллигенции”». «Это меньшинство», пишет он, представляет собой «чистое мышление», «чуждое жизни, а, следовательно, и истории, войнам, расе». Примеры его различны, «но схожи в одном»: «решение быть субъектом, а не объектом исторического развития», «короче говоря, воля к власти уступает тенденции, вождями которой зачастую являются люди без естественных влечений, погрязшие в логике, живущие в мире истин, идеалов и утопий, книжные черви, пытающиеся подменить реальность логикой, силу фактов – абстрактной справедливостью, судьбу – разумом» [9, c. 905-906].
Согласно оценкам О. Шпенглера, последствия демократизации культуры и политики для национального самосознания (а также для бытия западноевропейских наций) неизбежны, разрушительны и трагичны. Особенно вредоносны для жизни наций, полагает Шпенглер, революционные преобразования, осуществляющиеся под лозунгами «интересов народа», поскольку провозглашающие подобные лозунги «гуманистическое» меньшинство эпохи заката культуры антинационально по самой своей природе. Оно «лишено времени и истории», хотя в «истории духа» и «занимает видное место». Властью своих идей, силой «духа», который противоположен жизни, желанию творить историю и воле к власти, идеологи «космополитизма» и «братства народов» превращают массы в «бесформенное население», и на смену миру наций, этой совокупности «живых форм человечества», неизбежно приходит «цивилизованный мир “феллахов”». «Практический же результат теорий по усовершенствованию мира, – заключает О. Шпенглер, – выливается в бесформенную массу, лишенную истории. … Их успех означает исчезновение нации с исторической арены, причем не в пользу вечного мира, а в пользу других наций». Но и в данном случае реального мира в мире не будет, ибо «кровопролитие при этом не кончается, и никакой всеобщий мир тут не поможет. Просто раньше они (народы и нации. – В.В.) проливали кровь за себя, а теперь им приходится делать это за других и часто только для их поддержания – в этом заключается все различие» [9, c. 905-907]. 
Что касается указания на конкретные антинациональные силы в лице этнокультурных сообществ, ответственных за начавшуюся гибель западноевропейской цивилизации, то текст «Заката Европы» свидетельствует, что одним из основных источников нарастающего кризиса «европейско-американского мира» признается «западная часть иудейского консенсуса», т.е. та разновидность «магических наций», которая в лице еврейского населения европейских стран к началу второго тысячелетия нашей эры «оказалась в сфере влияния молодой западноевропейской культуры». При этом, в отличие от идеологов фашизма, личное неприятие нацистских идей и персоны А. Гитлера, автор «Заката Европы» иначе понимает саму природу «еврейства». Во-первых, он открыто заявляет, что отказывается в своем анализе свойств еврейской нации от такого «бессмысленного ярлыка», как «арийцы» и «семиты», «позаимствованного из языкознания». Во-вторых, для немецкого философа «евреи» – это не расовая, этническая или языковая общность, а фактически каста, образуемая представителями любой из старых магических наций («любой другой в арабской культуре»), обитающих в среде народов других культур и обладающих уже стадиальным «цивилизационным холодным умом и безжалостной деловой хваткой». А главное, что их характеризует, – это «денежное мышление» и общественный статус в виде финансово-экономической власти [9, c. 1081-1083]. 
Шпенглеровская трактовка сущности «еврейства» частично схожа с той, которая была заявлена в статье «К еврейскому вопросу» К. Марксом в 1843 г. и сконцентрирована в идее, согласно которой «денежное мышление» характеризует сущность «еврейства». Между тем, точку зрения О. Шпенглера от позиции идеолога коммунизма отличает то, что, по оценкам первого, «денежное мышление» – это не только субстанциальное духовное свойство евреев, но и являет собой «внутреннее родство» «внеисторического состояния» любой из «магических наций» эпохи цивилизации, в противоположность «творческой силе» «хозяйственных народов» «ранней культуры» [см.: 9, c. 1070–1075; 7, с. 382-413]. 
Кроме того, по убеждению О. Шпенглера, в ходе общемировой трансформации культур в цивилизации, а значит, и приближения исторического финала фаустовской культуры, даже деструктивная роль «западноевропейской и американской части еврейского consensus, привязавшего к себе все остальные части» любой отдельной нации, не имеет решающего значения. Так как ослабление или перерождение национального расового/сословного начала в каждой из наций, процесс иллюзорного расширения социальной основы власти путем революций, нарастание демократической «демагогии о правах и свободах», повышение статуса космополитических «денег», а с их помощью усиление манипулятивного влияния «духа» через подконтрольную «деньгам» «прессу», означает только одно: конец истории фаустовской культуры и начало существования западноевропейской (включая Американский континент) цивилизации, но уже «без истории» [9, c. 1090, 1189–1199, 1239].
Главное и наглядное свидетельство этому – появление «четвертого сословия – массы». Она, убежден О. Шпенглер, – «это конец, радикальное ничто». Вместе с массами, преобладание которых означает, что «жизнь нации теряет свою способность к самоутверждению внутри исторических потоков существования», т.е. политических формообразований в виде национальных государств, а также национальных культур, «прекращается и большая история». Человек массы, лишенный воспитывающего воздействия традиций и символов, что, по О. Шпенглеру, не имеет никакого отношения к уровню и качеству образования как воздействию духа, «снова становится растением, вцепившимся в почву, тупым и длящимся. … Люди живут лишь сегодняшним днем, наслаждаясь своим маленьким скромным счастьем, и терпят». А над этой пассивной и безликой «массой мирового города», «вбирающего в себя потоки существования бессильной деревни», возвышается «бесформенное правление» – «цезаризм». Его сущность в том, что над массами «проносится буря солдатских императоров», и они – «массы» – «растаптываются в битвах завоевателей за власть и добычу этого мира, но выжившие продолжают примитивно плодиться» и «терпеть» [9, c. 1137, 1192, 1239, 1244]. 
Альтернативой либеральным моделям этнокультурного и социально-политического развития национальных образований и генезиса человеческой цивилизации стала расистская и нацистская трактовка периоды наций, мировой культурной и политической истории, которая бала заявлена в «Main Kampf» А. Гитлером (первая часть написана в 1923 г, вторая – в1925-1927 гг., издана в Третьем Рейхе тиражом более 18 млн. экземпляров). В данном случае представление о нации, как о расовом в ее основе образовании, и постулаты о биологически-натуралистической предопределенности расового национального неравенства стали аксиоматикой нового арийско-германского культа, как системы высших духовных ценностей «настоящего немца»; стержнем национал-социалистической партийной и государственной идеологии «возрождения» и развития немецкого государства и нации; апологией антигуманистической программы и жестокой политики геноцида и военной экспансии. 
Можно признать, что в своих базовых культурно-политических взглядах А. Гитлер является наследником некоторых традиционных немецких мировоззренческих установок. Их, в частности, резко критиковал Н.А. Бердяев еще в «Философии неравенства» (1918 г.) констатировав, что «германцев соблазняет, что истинная культура есть германская культура», у германцев есть свое мессианское сознание», которое в большей мере «расовое и духовно-культурное», тогда как «Невыносимое самомнение германцев в том и заключается, что они считают себя единственными чистыми арийцами, носителями и выразителями чисто арийского духа» [2, с. 565]. 
Основные аксиомы гитлеровской концепции и идеологемы национал-социализма утверждают: «Проблема расы дает нам ключ к пониманию не только всего хода мировой истории, но и всего развития общечеловеческой культуры вообще»; «свойство расы вечно» и «только проявления инстинкта сохранения рас имеют всемирно историческое значение – как положительное, так и отрицательное»; «для образования более высоких культур совершенно необходимо наличие более низких рас»; «общей предпосылкой здорового духовного развития является чистота расы», а высшей расе, творцу культуры – арийцам (соответственно, ее стержню – немецкой нации) – должен принадлежать весь мир. Этот постулат дополняет германоцентричная, но уже нацистская модель развития культуры, которая гласит: «Все то, что мы имеем теперь в смысле человеческой культуры, в смысле результатов искусства, науки и техники – все это является почти исключительно продуктом творчества арийцев». Расистский акцент гитлеровских представлений о культуре и истории усиливают постулаты: «Закон природы заключается в том, что более сильное должно побеждать более слабое и тем содействовать совершенствованию более сильного»; «природа не любит помеси рас». «Такая смесь не даст нам человека, способного быть носителем культуры или, лучше сказать, основателем культуры, творцом культуры»; «смесь создает только большое стадо, большую бесформенную массу стадных животных». При значительном нарушении расовой чистоты, особенно арийцев, «историческую миссию человечества можно считать поконченной». Но! «Если только более высокая раса» «хотя бы частью сохранилась в чистом виде на земле», то сохраняется «гарантия постепенного естественного процесса возрождения». Согласно еще одному постулату нацизма, идеологией и мировоззрением немецкой нации и «народного, национал-социалистического государства» должны стать расовое самосознание, радикальный национализм и воинствующий шовинизм, а идеал для обустройства самой немецкой нации и государственности: «Одна кровь – одно государство»; «германизировать можно только землю, а не людей». Главными врагами – политическими, экономически-финансовыми, культурными, духовными, расовыми – Германии, как государства, и немцев как нации и расы, объявляются евреи, а также марксисты («марксистские и большевистские банды»). Последние – это порождение и орудие борьбы «интернационального еврейства» за «покорение всего мира», установление над ним своего «вечного суверенитета и господства». Базовая же геополитическая установка определяет географическое направление территориальных приобретений – «исключительно завоевание новых земель, которые могли бы заселить немцами, которые непосредственно примыкают к коренным землям» Германии. Причем, такое «право на приобретение новых земель становится не только правом, но и долгом», поскольку «без расширения своих территорий великий народ обречен на гибель» [5, с. 288-295, 294-295, 339, 350-351, 386, 390, 399-401, 407, 583, 630-631, 664-678].
Именно на идее об арийце как единственном творце культуры человечества автор «Main Kampf» выстраивает свою культурологическую и всемирно-историческую типологию значимости, бесполезности или опасности рас и составляющих их народов, которые – все – он подразделяет на три основные группы. Первая – «истинные основатели культуры» (это арийцы). Вторая – ее «носители», например, японцы или китайцы. И третья – «разрушители культуры» или же «народы-трутни». Для А. Гитлера это, главным образом, евреи. Как раса они – олицетворение мирового зла, они повинны во всех грехах и трагических последствиях культурного и политического развития мира и, особенно, Германии, поскольку любыми средствами стремятся к «созданию диктатуры интернационального финансового капитала еврейства». А поэтому их попытке «завоевания мира» надо решительно противостоять. А главное в гитлеровской оценке природы рас и наций – то, что сама способность быть хотя бы «носителями культуры» свидетельствует не более чем о возможности «развиваться в сторону общечеловеческого прогресса, только усваивая европейскую и американскую (т.е., по Гитлеру, арийские – В.В.) технику и науку». Да и вообще, само такое развитие возможно только при одном условии: если воздействие «арийской культурной волны» будет непрерывным. И, наоборот, любую неарийскую расу (все принадлежащие к ней нации) и ее культуру – когда они «утеряют основное творческое расовое (арийское. – В.В.) ядро» или «остатки крови прежних владык» – неизбежно ждет стагнация. В дальнейшем – несомненный полный культурный и государственно-политический упадок. В целом же, в случае исчезновения арийского расового начала в культуре народов мира прекратится все прогрессивное развитие человечества, наступит финал мировой истории [5, c. 289-291, 299-330, 352-354, 375, 454]. 
Сегодня нельзя не признать, поскольку политическая история Европы и мира это доказала: заявленная в том или ином учении об обществе или теоретической модели нациогенеза градация наций по критерию «историчность» влияла на формирование радикальных националистических мировоззренческих систем и идеологических доктрин, стимулировавших или оправдывающих межэтническую конфронтацию, обеспечивала идейно-теоретическую основу для дискриминационной, антигуманной, часто милитаристской политики, проводимой правящими элитами и партиями, а также отдельными государствами и их союзами. 

Список использованной литературы

1. Бауэр О. Национальный вопрос и социал-демократия. – СПб., 1909. – 600 с.
2. Бердяев Н. Философия неравенства / Судьба Росси. Сочинения. – М.: Изд-во Эксимо, Харьков: Изд-во Фолио, 2004. – С. 479-730.
3. Вилков В.Ю. Западная нациология ХХ столетия: концептуальные портреты. – К.: Видавець Карпенко В.М., 2008. – 424 с.
4. Гегель Г.В.Ф. Философия истории. Введение. // Г.В.Ф. Гегель. Соч.: в 14-ти т. – М.-Л., Соцэкгиз, 1934. – Т. VIII. – М.-Л., 1935. Соцэкгиз. – 470 c.
5. Гитлер А. Моя борьба. – Х.: «Свитовид», 2003. – 704 с.
6. Кареев Н.И. Основные вопросы философии истории. – Изд. 3-е. – СПб., 1897. – 456 c.
7. Маркс Маркс К. К еврейскому вопросу // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т. 1. – С. 382-413.
8. Ренан Э. Что такое нация? // Соч.: в 12-ти т. – К.: Изд-во Б.К.Фукса. – 1902. – Т. 6. – С. 87-102.
9. Шпенглер О. Закат Европы. – Мн.: Харвест, М: АСТ, 2000. – 1373 с.
10. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. 1 Гештальт и действительность. – М.: «Мысль», 1993. – 663 c. 
11. Энгельс Ф. Какое дело рабочему классу до Польши? // К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. – 2-е изд. – Т. 16. – С. 156-166.

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ВЫБОР УКРАИНЫ И ЕГО ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ
Б.Д. Голованов, г. Харьков (Украина) 

2014 год поставил народ Украины перед крайне непростым, но неизбежным выбором. Долгое время политической элите Украины удавалось балансировать между двумя геополитическими центрами притяжения: Объединенной Европой и Россией. Уходящий год показал, что внешние и внутренние возможности геополитического балансирования исчерпаны. К началу 2014 г. в стране создалась ситуация цивилизационного раскола, поделившая страну на две приблизительно равные части. Образовались две политические силы, обладающие разнонаправленными векторами движения. Западная Украина при поддержке Центра выступила с радикальным требованием немедленной Ассоциации с Евросоюзом. Восточная и Южная Украина менее радикально, но достаточно определенно высказались за движение в сторону России. 
В поисках решения геополитической дилеммы следовало бы обратиться к фактам истории, которые в свое время определили судьбу украинской государственности. Переяславская Рада 1654 года стала одним из таких событий, вокруг которого разворачиваются жаркие научные дискуссии. Геополитический выбор, сделанный тогда казацкой старшиной, предопределил дальнейший путь формирования украинской государственности. Обретение Украиной независимости в 1991 г., с одной стороны, активизировало исследовательский интерес к этому историческому событию, с другой – породило множество псевдополитических инсинуаций по этому поводу.
Современные историки, политологи, вглядываясь события минувших лет, дают совершенно разные интерпретации этому историческому факту. Одни рассматривают Раду как предательство интересов украинского этноса и рисуют образ России как безжалостного и расчетливого колонизатора со всеми вытекающими отсюда последствиями. Самого Богдана Хмельницкого, оказавшего решающее влияние на политический выбор элиты, считают предателем, «зрадником». Другие исследователи полагают, что ориентация украинского гетмана на союз с Россией была единственно правильным решением, сохранившим нарождающийся украинский этнос и зачатки украинской государственности. Каждая из сторон приводит свои рациональные и эмоциональные аргументы, апеллирует не только к разуму, но и к чувствам своих сторонников.
Не претендуя на детальное исследование всего фактического материала и системы аргументаций, остановимся на осмыслении геополитических предпосылок сделанного выбора. Не следует думать, что выбор казацкой старшины в пользу России был сделан, исходя только из сиюминутных потребностей и интересов. Этому решению предшествовали шесть лет кровопролитной войны за независимость. Политическая элита тогдашней Украины мучительно искала место для своей страны в политической конфигурации Европы. Длительное время Богдан Хмельницкий пытался достичь самостоятельности, оставаясь в составе Речи Посполитой. Ряд историков корень украинской драмы и геополитических колебаний ищут в нерешительности Богдана Хмельницого в войне с Варшавой. «После победоносной кампании 1648 года, – пишет О. Бузина, – гетман мог двинуться прямо на Варшаву, в полном смысле отсечь Речи Посполитой голову» [4, с. 126]. Но Богдан Хмельницкий до последнего момента питал иллюзии по поводу Польского сейма и вновь избранного польского короля Яна Казимира. Он надеялся на равноправное вхождение Украины в состав федеративного королевства Польши, Литвы и Украины. Однако проект тройственной федерации, как ее именуют современные проевропейские политологи, оказался, скорее, иллюзией и политической уловкой, нежели стратегической реальностью…
У казацкой старшины во главе с Богданом Хмельницким были попытки встать под протекцию Османской империи и крымского хана. И только после нескольких неудачных попыток легитимировать украинскую государственность она обратился к русскому царю.
На этот исторический выбор оказало влияния сравнение двух исторических проектов спасения государственности. Эти проекты естественным образом сформировались в период крушения Киевской Руси в результате татаро-монгольского нашествия. Остановимся на содержании этих проектов, возникших в экстремальной исторической ситуации. После опустошительного похода хана Батыя на Русь, перед русскими князьями стала непростая проблема цивилизационного выбора, способного сохранить национальную идентичность и основы русской государственности. Один проект был осуществлен князем северо-восточной Руси Александром Невским, другой – князем юго-западной Руси Даниилом Галицким. Проекты возникли, когда была окончательно утрачена надежда совместного сопротивления русских княжеств татаро-монгольскому нашествию, были окончательно разорваны общерусские связи, и каждый из князей был вынужден принимать решения, исходя из собственного видения перспектив дальнейшего существования Русского государства.
Александр Невский к моменту распада Киевской Руси уже имел драматический опыт общения с западно-европейской цивилизацией. В 40-х годах XIII в. он столкнулся с Ливонским орденом, представлявшим собой военно-духовное государство. Ливонский орден, организованный на территории пруссов, проводил жестокое военное подавление и культурную ассимиляцию прибалтийских народов. Выбирая между немцами и монголами, Александр Невский принял во внимание духовную сторону геополитического выбора. Союз с Западом против Орды мог состояться лишь при условии уступок веры в пользу католицизма, но был сомнителен с точки зрения военных успехов. Монгольское владычество было связано с военным и политическим вассалитетом, но давало широкую свободу в вопросах веры. Монгольские ханы позволяли исповедовать любую религию и уважительно относились к православному духовенству. В рядах воинов хана Батыя было много христиан (несториан), и даже его сын Сартак, с которым Александр побратался, был христианином. Такая индифферентность монголов (если не сказать, толерантность) в вопросах веры давала шанс северо-восточной Руси сохранить религиозную и культурную идентичность, пойдя на уступки в военно-политической области. Как показал исторический опыт, этот непростой выбор Александр Невского стал решающим шагом для сохранения русской цивилизации и русской государственности.
Иной выбор сделал Даниил Галицкий. В поисках спасения от татаро-монгол он обратился за помощью к европейским государям и германскому императору Фридриху II. Однако, чтобы получить консолидированную помощь европейских монархов, необходимо было добиться благословения Римского Папы, только в этом случае был возможен объединенный крестовый поход против монгольского нашествия. В середине XIII в. христианская экспансия на восток была уже на исходе, и возможности Папы были сильно ограничены. Вместо военной помощи против татар папа предложил Даниилу Галицкому королевский титул в награду за соединение с римской церковью. Даниил долго отказывался от «сомнительных» почестей отвечая папе: «Рать татарская не перестанет: как я могу принять венец, прежде, чем ты подашь помощь». Но, в конце концов, он поддался уговорам своей матери и польских князей, которые обещали ему «помогать на поганых». Дальнейшие события поставили под сомнение правильность этого выбора. Уже в 1261 г. татарские войска разрушили практически все города юго-западной Руси, а европейские монархи постоянно пытались захватить ослабленные русские княжества. Не дождавшись реальной помощи, Даниил Галицкий прекратил всякие сношения с Римом, не обращая внимания на укоры папы Александра IV.
Итоги двух геополитических проектов спасения общерусской государственности не могли не быть известны Богдану Хмельницкому, но иллюзия формирования национальной идентичности под властью справедливого польского короля была настолько сильна, что потребовались годы испытаний, чтобы на опыте убедиться в ее несостоятельности. Нельзя сказать, что московский протекторат был идеальной средой для становления украинской государственности, но в драматической ситуации это был наиболее реалистический вариант национального развития. Выбор Богдана Хмельницкого, как политика, исходившего не только из высоких идеалов, но из реальности возможного, был вполне осознанным и самостоятельным. В дальнейшем происходили драматические колебания во внешнеполитических ориентациях украинской элиты (гетман Выговский вновь стал вассалом Польши, Юрий Хмельницкий стал вассалом Османской империи), но северо-восточное направление поиска союзников всегда оставалось доминирующим в украинской политике. 
Почему политический выбор трехсотлетней давности вдруг стал предметом современных политических дискуссий? С обретением государственной независимости в 1991 году актуальным стал вопрос о формировании общеукраинской идентичности. Этот вопрос вызвал большие разногласия в украинской элите. Камнем преткновения стали способы политического и социокультурного дистанцирования от России. Именно в этом вопросе обнаруживаются серьезные различия жителей западных и восточных регионов Украины. Политики, представляющие западные регионы, категорически настаивают на жестком противостоянии с Россией, под лозунгом «Геть від Москви». Они начали культивировать образ России как врага и оккупанта украинских земель: от такой России нужно защищаться всеми возможными способами. 
Для жителей востока Украины, имеющих многосотлетние связи с Россией, политика жесткого противостояния двух государств совершенно неприемлема. Для  жителей восточных регионов характерно восприятие России как союзника и партнера в решении экономических и внешнеполитических проблем. Поиски опоры как для одной, так и для другой позиций подогревают живой интерес к украинской истории, особенно к тем ее страницам, которые оставались в тени в советский период. Однако политическая заангажированность с обеих сторон мешает сформировать целостную концепцию украинской истории. На сегодняшний день Украина имеет две национальные истории, точнее мифологии, в которых разные национальные герои сражаются с разными врагами. На фоне хаоса в исторической науке бурно расцветает новый жанр исторического творчества – Historical fiction, проще сказать, историческая мифология.
Отбросив ориентацию на объективную истину и пойдя на поводу у политической мифологии, историческая наука порождает монстров исторической памяти и служит источником деморализации и разобщения украинского народа. Подлинно научный поиск в современной исторической науке следует начинать с критики политической мифологии, т.к. она, хотя и может давать сиюминутный политический эффект, разрушает историческую перспективу нации и государства. 

Список использованной литературы

1. Почему Украина не Россия /автор-составитель Кокотюха А.А. – Харьков: Фолио, 2004. – 397 с.
2. Гумилев Л. От Руси до России. – М. : Айрис-Пресс, 1996. – 320 с.
3. Попов А. Переяславская Рада и европейский выбор // 2000 [Газета]. – 2014. – №3. – С. 11. 
4. Олесь Бузина. Тайная история Украины-Руси. – Киев: Довіра, 2006. – 319 с.
5. Соловьев С.М. Сочинения. В 18 кн., Кн. II. Т.3-4. История России с древнейших времен. – М.: Мысль, 1988. – 683 с.

СМЫСЛЫ «МАЙДАНА» И ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ФАКТОР
В.М. Фролов, г. Харьков (Украина)

К концу 2014 года события в Украине и вокруг неё не то что бы стали развиваться менее интенсивно, – они изменили свой формат, поскольку легитимную власть в стране получили «силы “Майдана”»: его командиры и активисты избраны в парламент и расположились в министерских креслах, возглавляют подразделения вооружённых сил Украины, Национальной гвардии и других силовых структур государства. Готовятся проекты законов по изменению Конституции с тем, чтобы Украину можно было поскорее присоединить к НАТО и открыто вводить на территорию страны его войска. Конгресс США принял решение считать государство Украину своим союзником, обещает выделить миллиарды долларов на вооружение её армии и, в том числе, для оплаты услуг американских военных специалистов в Украине. На Донбассе ведутся (с небольшими перерывами) боевые действия против ополченцев ДНР и ЛНР. Государство раз за разом с усилием уходит от дефолта благодаря всё новым кредитам, и не в последнюю очередь благодаря тому, что не отдаёт миллиардные долги России за закачанный в хранилища и используемый газ. Ещё в прошлом, 2013-м году тогдашняя оппозиция, требовавшая лучшей жизни для народа, теперь сокращает зарплаты и социальные программы, небывалыми темпами растут тарифы на коммунальные услуги, вдвое снизился курс гривны, собираются увеличить возраст выхода на пенсию до 65 лет, et cetera. Зато в мировых (западных) СМИ продолжается активная поддержка нынешней украинской власти, жестко критикуется «антиукраинская» политика российского руководства, нарастают санкции и давление Запада и его сторонников против России. Многие специалисты отмечают возрастание шансов новой крупной войны, и не только холодной. В СМИ, в заявлениях политиков и оценках специалистов данные процессы, являющиеся результатом взаимодействия многих субъектов, факторов, обстоятельств, связываются с украинским «Майданом». В чём суть этого феномена и сопровождающих его изменений? Прояснение смысла происходящего, осознание причинно-следственных связей и их всестороннее рассмотрение даст больше шансов для решения проблем, урегулирования предельно обострившихся конфликтов, для минимизации потерь, которые несёт общество.
Феномен «Майдана» понимается, истолковывается, оценивается по-разному и весьма противоречиво; различные субъекты, даже его участники, вкладывают в него и видят в нём разные смыслы. В большинстве случаев эти смыслы связаны с интересами оценивающих субъектов, но не всегда. 
В действиях «Майдана 2013-2014» участвовали десятки тысяч «простых» людей, сотни тысяч им сочувствовали и миллионы, по сути, поддержали впоследствии, на выборах президента и парламента. Смысл, который усматривало в действиях Майдана большинство простых людей, проявивших активность и поддержку, заключается в защите их законных прав, достоинства, в защите интересов страны, народа от разворовывания общественных богатств, от коррупции, произвола чиновников и олигархии, в стремлении жить обеспеченней и спокойнее, как живут многие граждане в странах Европы и в Америке. Эти надежды большинства в отношении материального благополучия пока не оправдываются и, очевидно, в ближайшие годы обеспечены не будут, о чём честно уже давно говорит действующий премьер-министр А. Яценюк и другие руководители «евромайдановского» движения. Другой блок ожиданий и надежд, связанный с более справедливыми общественным устройством и распределением, пока ещё актуален, но уже тоже подвергается нарастающей коррозии. Всё больше людей уясняют глубокий диссонанс: майдановские процессы, проходящие под лозунгами борьбы против коррупции, воровства и олигархии, в значительной степени контролировались частью высшей политической элиты и олигархата и закрепили господствующие позиции этих сил (А. Аваков, И. Коломойский, П. Порошенко, С. Тарута, А. Яценюк и др.). Из этого факта следует вывод: большинство сторонников Майдана – простых людей, энергия справедливого возмущения которых использовалась в «революции достоинства», – были ведомыми и манипулируемыми. Специфический интерес большой части украинского олигархата заключается именно в таком ходе событий, который состоялся. Этот интерес давно был узнаваем при непредвзятом анализе позиций субъектов процесса. Обществу годами навязывалась мысль, что главными источниками проблем украинского общества являются незаконные действия и порочная политика влиятельных представителей именно Партии регионов и, прежде всего, «семьи» В. Януковича. Утверждалось, что главное – отстранить от власти эту группу, – и тогда неизбежно начнется оздоровление страны. На деле же действия «семьи» принципиально не отличалась от действий других влиятельных олигархических групп. Мало того, будучи президентом страны и включившись в мегабизнес позже, чем другие, В. Янукович и его «семья» должны были действовать более сдержанно, поскольку, во-первых, могущественный Запад всегда склонен был поддерживать не В. Януковича, а его соперников; во-вторых, почти все основные ресурсы страны были уже приватизированы другими субъектами. Поэтому, чтобы приумножить свои активы, надо было теснить могущественных конкурентов. Теснить их, присваивая себе их собственность, было чрезвычайно сложно и опасно, к тому же приближалось окончание срока президентства В. Януковича. В экономическом отношении страна по-прежнему деградировала, и уровень жизни десятков миллионов её граждан продолжал поддерживаться, в основном, за счёт новых государственных и частных зарубежных займов. Это становилось всё более очевидным. Чтобы поправить экономическое положение страны и приобрести авторитет, В. Януковичу надо было наносить удар интересам олигархата в целом, сокращая возможности вывоза капитала из страны в офшоры. Также выходом из положения были обоюдовыгодные масштабные сделки с восточными партнёрами – с российскими и китайскими экономическими субъектами. И это в то время, когда Запад и прозападные силы в стране силой и угрозами неумолимо тянули страну в противоположном направлении. В случае немедленного подчинения регионалов их диктату и немедленного заключения невыгодных для экономики нашей страны договоров с ЕС, экономическая ситуация в стране быстро ухудшилась бы, и эти последствия тоже, естественно, записывались бы на негативный счёт В. Януковича. В результате он проигрывал бы очередные президентские выборы 2015 года и устранялся бы политически и морально, а, может быть, и физически (как Н. Чаушеску, С. Хуссейн, С. Милошевич, М. Каддафи и другие). А олигархат получал бы возможность ещё ряд лет спокойно выкачивать ресурсы из страны. Поскольку Президент В. Янукович и его окружение, понимая опасность для них такого варианта развития событий, отказались от слишком поспешных шагов в сторону Европы, их обвинили в препятствовании вхождению страны в «богатый и цивилизованный мир» и отвели роль «козлов отпущения». В этом «позитивный» смысл Майдана для большой части олигархата, большой части господствующей элиты страны. 
Характер и содержание данной ситуации, в частности, косвенно подтверждается рейтингом богатейших лиц Украины, по данным журнала «Forbes». Реальный «олигарх действительной семьи Януковича», сын Александр, в 2013 г. контролировал активы на сумму 187 млн дол. (скромное 59-е место) [1], а по итогам 2014 г. – 78 млн дол. (87-е место) [2]. Это выглядит не столь впечатляюще, как многие миллиарды долларов состояний И. Коломойского, Р. Ахметова, П. Порошенко, В. Пинчука и других. Поэтому характеристика семьи Януковичей как главных расхитителей богатства Украины – явно миф, выгодный олигархату.
В. Янукович, будучи Президентом страны, всё же обладал немалым влиянием, имел поддержку самой большой политической партии Украины – Партии регионов, имел условную поддержку части олигархов страны. Руководство России и Китая готово было поддержать любой, даже скромный, поворот Украины в сторону их стран. Это же и происходило: к концу 2013 года были практически заключены выгодные для экономики Украины договора с Россией и Китаем, цена на российский газ для Украины была значительно снижена. Как же получилось так, что В. Янукович всего лишь за год до очередных президентских выборов был низвергнут со своего поста и вынужден был бежать из страны, а Партия регионов была разгромлена, и многие её лидеры разбежались?
Чтобы дать обоснованный ответ на этот вопрос, необходимо учесть ещё один смысл «Майдана» – геополитический. С этой стороны «Майдан» представляет собой так называемую цветную революцию. 
Организаторы и сторонники «цветных революций» обозначают их суть как комплекс ненасильственных действий с массовыми митингами, демонстрациями, направленных против диктаторских режимов, и которые приводят к свержению этих режимов, к демократизации государств [5]. При более пристальном критическом анализе этих переворотов обнаруживается существенная причастность к ним ведущих Западных держав и их союзников, которые преследуют в этих событиях свой интерес. Известный американский политтехнолог Джин Шарп ещё в 60-70-е гг. ХХ века описал, разработал и систематизировал сотни эффективных ненасильственных по форме приёмов борьбы против диктаторской власти, которую некое демократическое движение стремится устранить [12]. В технологиях цветных революций ненасильственный имидж движения и провозглашаемые высокие принципы демократии и справедливости привлекают к хорошо подготовленному, организованному ядру «революционеров» очень нужную им массовую поддержку. Но ненасильственный характер переворота в геополитических противостояниях не является решающей ценностью. Формальная ненасильственность переворотов, тщательная маскировка вмешательства в дела других государств особенно ценились в эпоху противостояния и относительного паритета сил двух мировых систем, в эпоху детанта. Тогда слишком явное вмешательство во внутренние дела суверенных государств получало соответствующее противодействие. Со времени поражения в холодной войне и разрушения мировой социалистической системы и СССР ситуация изменилась, и вмешательства мирового гегемона (США: [6]) и его союзников во внутренние дела других государств носят более грубый характер. Кроме того, технологии цветных революций имеют свою собственную логику развития. Так, если формально ненасильственные действия не приводят к капитуляции властей, а ставки достаточно высокие, то протестующими используются всё более жёсткие формы давления на власть, вплоть до вооружённых акций. Перейти на эту стадию процесса помогают различные приёмы, провоцирующие власть на применение силы. Если власти и протестующие ведут себя слишком сдержанно, то может быть использована «третья сила», которая обеспечит кровопролитие с одной или с обеих сторон. Такое развитие событий выгодно субъектам переворота в том случае, если они достаточно сильны, подготовлены для взятия власти (но не для демократической конкуренции), а власть слишком слаба, уступчива и пытается перевести развитие процессов в демократическое русло. По ряду серьёзных признаков и свидетельств, события в Киеве в декабре – феврале разворачивались именно по такому сценарию. Так, Президент Янукович раз за разом делал уступки евромайдановцам. Отпускались наиболее агрессивные, явно нарушающие закон активисты, боевики. Достоянием гласности стало мнение главного врача Майдана Ольги Богомолец о том, что, судя по характеру ранений, в правоохранителей и в активистов Майдана стреляют одни и те же люди. Затем в информационное поле прорвалась запись разговора от 26 февраля представителя ЕС К. Эштон с министром иностранных дел Эстонии У. Паэтом. По словам министра, О. Богомолец показала ему фотографии, ссылалась на мнение врачей, которые говорят об одном и том же почерке, типе пуль. «И все большую настороженность людей вызывает то, что новая коалиция не желает расследовать точные обстоятельства случившегося. Стремительно растет понимание того, что за этими снайперами стоял не Янукович, а за ними стоял кто-то из новой коалиции» [8]. О «третьей силе» высказывался и и. о. министра внутренних дел Украины Арсен Аваков [4].
Эти обстоятельства лишний раз свидетельствуют, что цветные революции могут существенно расходиться с основными демократическими принципами формирования, осуществления и смены власти. 
Сама логика геополитических противостояний и «цивилизационных столкновений» [11] указывает на то, что у господствующей элиты США и их главных союзников существует глубокий интерес к серьёзному вмешательству в дела стран-объектов цветных революций, в том числе в процессы в Украине. Конечно, в международной практике страны и силы, осуществляющие деструктивные вмешательства, используют эвфемистическую лексику и квазидемократическую риторику для обоснования (или вуалирования) своих действий. Но тщательный анализ событий, фактов, документов, причинно-следственных связей, высказываний должностных лиц, интересов различных сторон, учёт принципа «qui prodest» и так далее, позволяют делать верные выводы, объяснять и предвидеть события.
Наш анализ географических, исторических, генетических, культурных факторов и обстоятельств формирования современного украинского общества и государства приводит к выводу, что Украина образует одну цивилизацию с Россией, Белоруссией и рядом других стран и народов [см.: 15]. Этот вывод прямо или косвенно подтверждается работами таких крупных учёных и государственных деятелей, как З. Бжезинский, С. Кара-Мурза, А. Паршев, Дж. Сорос, А. Тойнби, С. Хантингтон и др.
В текущем десятилетии продолжается ослабление позиции США, как мирового гегемона. Утрата преференций в использовании планетарных ресурсов грозит обернуться для них и их союзников болезненными экономическими, социальными, политическими последствиями, даже потрясениями. Для сохранения доминирующего статуса используются: стратегия управляемого хаоса, технологии цветных революций и другие, направленные не на усиление самих США, а на ослабление их естественных соперников, технологии. Цивилизация православная в России (по Тойнби), православная (по Хантингтону), советская, российская (по Кара-Мурзе), – её ещё называют восточно-славянской, евразийской и т.п., – являлась и сейчас является ключевым препятствием для сохранения мирового доминирования США. Технология divide et impera в данном случае успешно используется в разделении и противопоставлении частей этой цивилизации – Донбасс, остальная Украина, Крым, Россия, Белоруссия и др. – друг другу: 
К нынешнему состоянию раскола цивилизации (и её величайшему политтехнологическому «достижению» – войне русских и украинцев против русских и украинцев) путь был следующим.
Со времён Перестройки, пользуясь возрастающим влиянием на процессы в Украине, Запад готовил, поддерживал и выводил на ключевые позиции компрадорскую элиту. Это те предприниматели, политики, юристы, экономисты, правозащитники, военные, учёные, писатели, артисты, кто способствовал подчинению экономики и политики Украины интересам США и их союзников. Это те группы, через которые осуществлялось их идеологическое, культурное влияние. Особую роль здесь сыграла та часть журналистов, которые ещё задолго до падения «режима Януковича» формировали, подогревали соответствующие антимилицейские (по сути – антигосударственные), «антирегиональные», «антивосточные», антирусские, антироссийские эмоции. А после этого падения обеспечили вместе с боевиками не только перевес проамериканских, прозападных сил в информационном поле, но просто осуществляли травлю сопротивляющихся, вплоть до физического насилия [3; 7].
Прежде всего, на формирование и усиление компрадорской элиты, организацию их действий в течение последних двух с половиной десятилетий пошли те более 5 миллиардов долларов «на поддержку демократии» в Украине, о которых сказала помощник Государственного секретаря США Виктория Нуланд на одном из ее закрытых выступлений в декабре 2013 года в Белом доме [10]. «Мы предоставили Украине с 1991 года и до сегодняшнего дня 3,3 млрд евро в виде грантов», – цитирует еврокомиссара Штефана Фюле британская телерадиокомпания ВВС Украина [14]. Известны подобные вложения Дж. Сороса, Б. Березовского, других олигархов, фондов, организаций. Не на развитие Украины они шли: экономика, культура, мораль, межнациональные отношения в Украине неуклонно деградировали. Россия, в основном, испытывала аналогичное воздействие.
Под флагом «украинизации» и «цивилизационного выбора» происходила на самом деле не украинизация и не переход к высоким европейским ценностям, а ломка цивилизационного кода народа. Следствием этого явились деградация, распад и подчинение страны в её неоколониальном статусе. Для наиболее экстремальных, боевых действий в цветной революции были подготовлены радикально националистический и даже фашистский элементы.
В феномене «Майдана» проявлялся и ряд других смыслов и особенностей Украины. Так, явно прослеживалось использование специфической исторической формы: вече, или казацкой рады. Это вариант военной демократии в ряду таких явлений как вождество, комиции, курултай, и других. Эти формы характерны для ранних периодов зарождения государственности, когда власть в обществе распределяется и организуется, осуществляется через военные структуры, с обычным прямым насилием. Это явление свидетельствует скорее о недоформированности государства, нации. Оно описано ещё у Льюиса Моргана и у марксистов [9; 13]. На Майдане эта исторически и психологически близкая народу форма, использовалась, на наш взгляд, прежде всего, в целях манипулирования. Она, по сути, была применена в интересах гораздо более зрелых внешних социально-политических субъектов. 
К сожалению, дальнейшее развитие событий, практика подтверждает мнение, что и в первом украинском Майдане (2004 год), и во втором деструктивные компоненты, смыслы возобладали над конструктивными, действительно «пронародными». Выход из тяжелейшей для народа и государства, цивилизации ситуации остаётся, на наш взгляд, прежний: опора на действительно патриотический, «пронародный» элемент, его организация и «оснащение» знаним, адекватным сложности стоящих перед обществом задач.

Список использованной литературы
1. 100 богатейших украинцев, 2013 год // – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://forbes.ua/ratings/1 (дата обращения 10.12.2014)
2. 100 богатейших украинцев, 2014 год // – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://forbes.ua/business/1351729-100-bogatejshih-2013 (дата обращения 10.12.2014).
3. Майдан «учит» журналистике: депутаты «Свободы» побили директора Первого Национального телеканала Украины за «неправильные новости» // Здесь и сейчас. – 19 марта 2014 г. – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://tvrain.ru/articles/majdan_uchit_zhurnalistike_deputaty_svobody_pobili_direktora_pervogo_natsionalnogo_telekanala_ukrainy_za_nepravilnye_novosti-365318/ (дата обращения 9.12..2014)
4. Аваков: к кровавым событиям в Киеве причастна третья сила // УНИАН. – 04.03.2104. – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.unian.net/politics/892800-avakov-k-krovavyim-sobyitiyam-v-kieve-prichastna-tretya-sila.html (дата обращения 13.12.2014)
5. Цветная революция: Материал из Википедии – свободной энциклопедии. – [Электронный ресурс] – Режим доступа: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D6%E2%E5%F2%ED%E0%FF_%F0%E5%E2%EE%EB%FE%F6%E8%FF (дата обращения 16.12.2014)
6. Бжезинский З. Великая шахматная доска. Господство Америки и его геостратегические императивы. – М.: Междунар. отношения, 1999. – 256 с.
7. Интервью корреспондента российского телеканала LifeNews Евгении Змановской. Видеозапись – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://m.gordonua.com/news/kiev/V-Kieve-protestuyushchie-protiv-koncerta-Ani-Lorak-napali-na-zhurnalistku-LifeNews-53269.html (дата обращения 26.12.2014)
8. Богомолец: новые власти засекретили ход расследования массовых убийств // Взгляд: Деловая газета. – 5 марта 2014 г. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.vz.ru/news/2014/3/5/675733.html (дата обращения 19.12.2014)
9. Морган Л. Г. Древнее общество или исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации, пер. с англ., 2 изд. – Л.: Издательство народов севера, 1935. - 350 с..
10. Нуланд призналась, сколько Америка дала на демократию // The Kiev Times, 5 марта 2014. – [Электронный ресурс] – Режим доступа:  http://thekievtimes.ua/politics/333824-nuland-priznalas-skolko-amerika-dala-na-demokratiyu.html (дата обращения 22.10.2014)
11. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций – М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 603 с.
12. Шарп Джин. «От диктатуры к демократии» // Институт Альберта Эйнштейна. – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.aeinstein.org/wp-content/uploads/2013/10/FDTD_Russian.pdf (дата обращения 14.12.2014)
13. Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства, Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 21. – 1961, - 745 с.
14. Фюле: ЕС увеличил бы финпомощь Украине после подписания Ассоциации // News.mail.ru, 23 ноября 2013 г. – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://news.mail.ru/inworld/ukraina/politics/15783494/ (дата обращения 19.11.2014)
15. Фролов В.М. Украина на перепутье: причины хронического состояния // Проблемы гармонизации межнациональных отношений на постсоветском пространстве и в мире: науч. докл. участников ІХ Международной науч.-практич. конференции/под общ. ред. д-ра филос. н., доц. В.Н. Леонтьевой. – Харьков: РНКО Харьковской области; НТУ «ХПИ». – 2014. –С. 35–44.

ПРИМЕНИМА ЛИ К СОВРЕМЕННОЙ УКРАИНЕ МОДЕЛЬ КЛАССИЧЕСКОГО ЕВРОПЕЙСКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА?
Е.С. Шкубуляни, С.В. Коновалов, г. Харьков (Украина) 

Украинский кризис 2013-14 гг. не только обрушил политическую конструкцию, которая существовала в стране в предшествующие годы, но и стал испытанием на прочность для украинской государственности как таковой – наиболее серьезным за все время ее существования. Вместе с тем, он продемонстрировал, что форма, в которой эта государственность существовала с момента ее возникновения в начале 90-гг. прошлого века, не соответствует ни размерам страны, ни ее сложности, ни масштабам стоящих перед ней задач. Сегодня является очевидным, что судьба украинской государственности зависит от того, удастся ли трансформировать ее из искусственного, во многом, конструкта в нечто действительно органичное и жизнеспособное, отвечающее специфике Украины, как весьма сложного образования. Важно учитывать, что территориально Украина объединяет неоднородные области, веками жившие в составе не просто разных стран, а разных цивилизаций, что ее общественная структура включает в себя фрагменты различных общественных формаций и укладов, что, наконец, в силу своего промежуточного, пограничного положения на стыке частей света и цивилизаций, она предназначена к исполнению особой миссии – столь же важной, сколь и непростой.
Как известно, украинская государственность создавалась по европейским лекалам. Во всяком случае, так декларировалось. В этой связи возникает вопрос, применима ли к современной Украине модель классического европейского национального государства, особенно если учесть, что в украинском постсоветском обществе (как и во многих других постсоветских обществах) был и остается очень сильным запрос на европейское демократическое, социально ориентированное государство.
Тип национального государства (государства-нации, политической нации) сформировался в Европе в ХІХ веке. Его возникновение – необходимый этап в истории европейского человечества, вставшего на путь преобразования традиционного общества в модернистское. Его основные признаки: 1) наличие жестких административных границ, 2) конституирование индивида в качестве основной социальной категории и, как следствие, пространства унифицированных индивидуумов, и 3) наличие политического (общественного) договора о стратегии развития, созданного на основе национального консенсуса. В национальном государстве население идентифицирует себя не по этническому признаку (в нем этнос является снимаемой социальной категорией), а по принадлежности к указанному однородному пространству.
Народы, проживавшие на территории бывшего СССР, в своем национально-политическом развитии также проходили стадию формирования политической нации, хотя и в рамках иной модели модернизации – догоняющей, мобилизационной, каковой по своей сути была советская социалистическая модель. К моменту распада СССР этот процесс на территории Украины успел зайти достаточно далеко. В частности, достигнутый в советскую эпоху успех сделал возможным самоидентификацию граждан различного этнического происхождения, проживающих на территории под названием «Украина», в качестве «украинцев». Называя себя украинцами, многие из них и сегодня неосознанно выстраивают свою идентичность по типу советской, т.е. представляют себе некую общность, возвышающуюся, подобно «советскому народу», над их этнической принадлежностью. Более того, этим же успехом во многом объясняется и вышеупомянутый запрос на европейское государство (как, впрочем, и «европейскость» вообще), который имеет место в украинском обществе.
Однако отсутствие в украинском научном и в экспертном сообществе серьезной рефлексии в отношении генезиса и стратегии развития украинской государственности привело к возникновению специфического феномена, которым характеризуется украинское массовое сознание. Этот феномен можно определить как «наивный европеизм». В системе смыслов и ценностей, формируемой «наивным европеизмом», понятие Европы служит не символом развития (способности человека к бесконечному творческому росту и подлинному обновлению жизни), а обозначает собой совокупность вожделенных предметов потребления, в число которых входят не только товары и услуги, но и государственное устройство, институты, ценности и т.п. Иными словами, «наивный европеизм» в своей глубинной сути зиждется на цели, в которой Европа выступает в качестве соблазна, но никак не идеи (в философском смысле). А всякий соблазн, как известно, разрушителен. Например, за последние десять лет дважды было заявлено о рождении украинской политической нации. Однако, к сожалению, реальность расходится с этими декларациями. Если в результате «оранжевой революции» мы получили разбалансированную, расшатанную государственность, то в результате «революции достоинства и свободы» – уже прямо распадающуюся. Достаточно вспомнить, что сегодня, по сути, разрушенным оказался важнейший принцип (атрибут) государства, а именно: монополия на насилие, на аппарат принуждения. В этой связи закономерен вопрос: как такое стало возможным, почему ориентация на европейскую модель государства, на формирование политической нации в Украине привела к столь плачевным следствиям для украинской государственности как таковой?
Отвечая на поставленный вопрос, необходимо обратить внимание на несколько важных моментов.
Первое. Поскольку ко времени своего формирования европейские государства в основном преодолели внутриэтнические различия, то применительно к их модели понятия гражданской нации и этноса фактически совпадают. Воспользовавшись этим совпадением, украинская элита, избрав формат жесткого унитарного государства, роль главного унификатора отвела украинской этнонациональной идеологии. Тем самым подменив идею формирования политической нации идеей построения моноэтнического государства: она модернистскую форму государственности подменила домодернистской, архаичной, и этот откат назад, конечно, не соответствует ни сущности европейского типа государственности, ни ожиданиям украинских граждан. Неудивительно, что националисты ни первой волны («самостийники» начала 90-х гг. прошлого века), ни второй («оранжевого» призыва) не смогли реализовать украинские «еврочаяния». Отсюда – тот очевидный крен от умеренной национал-демократии ко все большему национал-радикализму – сдвиг, который произошел в Украине за годы после «оранжевой революции». Он объясняется необходимостью для украинского этнонационализма любой ценой сохранить союз с украинским «наивным европеизмом», чтобы иметь возможность и дальше паразитировать на надеждах и стремлениях той части украинских граждан, которая имеет односторонние, облегченные представления как о европейском образе жизни, так и о «европейских перспективах» Украины.
Второе. Даже если модель европейского буржуазного государства очистить от этнонационалистического искажения, ее применимость к нашей стране останется весьма проблематичной, поскольку Украина в современных ее границах является продуктом российско-советской имперской истории и представляет собой не что иное, как сколок с этой империи. Националистическими идеологами было немало сделано для того, чтобы вписать идею построения независимого украинского государства в контекст, в котором термину «империя» произвольным образом придается однозначно негативный и антироссийский оттенок, хотя этот термин вполне приложим, например, к современным США, Китаю и даже ЕС [1]. Однако реальность, как и присущая ей логика, неумолима. Упорное нежелание признавать тот факт, что в наследство от СССР нам досталась большая имперская Украина, а не Украина-Малороссия или Украина-Галиция, является, на наш взгляд, едва ли не главной причиной того, что украинская государственность практически все годы своего существования находится в состоянии перманентного кризиса.
Дело в том, что «государство-империя» предполагает свой особый тип устройства в сравнении с «государством-нацией». Поскольку имперское пространство является разнородным – в этническом, конфессиональном, культурном, ценностном плане, то единая политическая нация в нем формируется в соответствии с принципом единства многообразия, а не унификации. Соответственно, центр обеспечивает сохранение и целостность всего государственного пространства, не претендуя при этом на вмешательство в вопросы идентичности.
Цивилизационное внутреннее разделение Украины, ко всему прочему, проявляется том, что в западной и центральной ее части преимущественной поддержкой пользуется идея создания унитарного государства-нации, в то время как на юго-востоке – государства федеративного типа. За все годы существования украинской государственности украинская элита так и не обеспечила консенсус по этому вопросу. Напротив, еще в 2004 году был, по сути, запущен процесс формирования двух политических наций, который спустя десять лет привел к тому, что они оказались на грани прямого и открытого противостояния. Упорное нежелание Киева признавать себя центром большой Украины и выполнять функцию медиатора между разнородными частями страны, оборачивается тем, что он все больше и больше становится центром ее дестабилизации и разрушения.
Третье. Нельзя не замечать, что в самой Европе национальное государство давно уже находится в кризисе, который порожден целым рядом факторов. Это и изменение состава населения, вызвавшее к жизни проблему мультикультурности. Это и создание Евросоюза, что, с одной стороны, потребовало делегирования в Брюссель части суверенных полномочий национальных государств, а, с другой, привело к формированию космополитической и наднациональной бюрократии, интересы которой далеко не всегда совпадают с интересами большинства европейцев. Это и неоправданное расширение границ ЕС, породившее ментальный раскол среди европейцев и как следствие – рост националистических, ультраконсервативных и евроскептических настроений в Европе. В этой связи начинают говорить о процессе ре-национализации европейской политики. Однако на повестке дня все же стоит задача не возврата к национальным государствам в прежнем их виде, а переформатирования единой Европы ради сохранения европейского единства. Короче говоря, пока на Украине пытаются воплотить в жизнь идею европейского национального государства, само это государство успело пройти большой исторической исторический путь, в ходе которого оно претерпело весьма серьезные изменения. Причем, настолько серьёзные, что можно смело утверждать: в прежнем классическом виде его уже давно не существует.
Наконец, есть еще один срез проблемы. Всякое государство должно явить смысл, ради которого оно собственно и создавалась. Конечно, смысл есть нечто многогранное и многоуровневое. Однако вряд ли кто будет спорить с тем, что высший и универсальный смысл украинской государственности определен местоположением современной Украины на границе Евразии и Европы, России («Востоко-Запада», по Вл. Соловьеву) и Запада. В мире существуют не только административные политические границы, но и границы невидимые, метафизические, которые тоже нельзя преступать безнаказанно, ибо всякое земное пространство имеет свой, одному ему свойственный, смысл. С этой, вовсе не геополитической, а именно метафизической точки зрения, украинское государство (как и любое иное) стягивает в свою форму, объединяет территории вовсе не ради себя самого (независимость ради независимости), и даже не ради безопасного существования и благосостояния народа или народов, населяющих эти территории. Оно существует ради того, чтобы люди, этим государством, так или иначе, организованные, могли являть своей жизнью и деятельностью идеи (вечные и бесконечные смыслы, цели, ценности), сопряженные с той частью Земли, которая досталась им в удел.
Идеология этнонационализма и сконструированный ею украинский национальный миф формируют в украинцах (особенно в украинской интеллигенции) представление о себе как о европейцах, насильственно отторгнутых от своей Родины и ставших на путь возвращения к ней. Конечно, ничего оригинального здесь нет. Такого рода представление является общим для восточно-европейской интеллигенции, специально изобретенным для нее: в то время, пока она им тешится, решается задача по интегрированию стран Восточной Европы (Украина – не исключение) в глобализованный мир. А это – мир, которому адекватны транснациональные корпорации и обеспечивающий их и не считающийся с национальными границами глобальный центр, а вовсе не европейские национальные государства классического типа, т.е. территориально-социальные государства индустриальной, модернистской эпохи. В этом мире даже ЕС и входящие в него европейские страны лишены полноценного национального суверенитета. Что уж говорить о странах Восточной Европы, обреченных на «вечное возвращение»! Их участь – быть задвинутыми в качестве полуколоний на периферию глобализованного мира, потеряв при этом свою субъектность и поспособствовав попутно дальнейшему размыванию субъектности стран старой Европы.
К сожалению, приходится констатировать, что Украина долгое время уклонялась от исполнения предназначенной ей миссии «моста» между Европой и Евразией, удовлетворяясь положением государства-лимитрофа, балансирующего между большими центрами силы, но лишенного собственной инициативы [2]. Украинская властная элита пыталась играть на противоречиях между этими центрами силы, культивируя с обеих сторон доверие к себе и одновременно поддерживая недоверие между ними. Приватизировав украинское государство, именно она свела его предназначение к извлечению прибыли из статуса как государства-лимитрофа. Однако с точки зрения смысла, такое государство есть ничто. Неудивительно поэтому, что сегодня, когда возможности балансирования оказались полностью исчерпанными, Украина окончательно превратилась в пассивный объект большой геополитической игры. Вместо предназначенной ей роли посредника и объединителя, она взяла на себя прямо противоположную роль – и тем самым поставила себя, Европу, да и мир в целом на грань полномасштабного геополитического конфликта.

Список использованной литературы

1. Третьяков В. Россия была и продолжает оставаться империей: [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.postkomsg.com/expert_opinion/202329/
2. Коктыш К. Невозвращенцы: [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.gazeta.ru/comments/2014/11/27_a_6318181.shtml

ПРАВА ЧЕЛОВЕКА:
ГЕНЕЗИС И ФИЛОСОФСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ
(к анализу глубинных причин «национальных конфликтов»)
В.Н. Шаповал, г. Харьков (Украина)

Большинство так называемых «национальных противоречий и конфликтов», которыми изобилует современность, в основе своей имеют совершенно иные причины. По моему глубокому убеждению, возможности гармонизации этнонациональных отношений коренятся в плоскости решения проблем прав человека. В тех странах, где права человека имеют надежные гарантии и соблюдаются на практике, национально окрашенных конфликтов, как правило, нет, или они минимизированы. Там же, где такие права не соблюдаются, а иногда даже надлежащим образом юридически не оформлены, возникают разного рода противоречия и, нередко, спекуляции на почве «национальных отношений».
В различные эпохи проблема прав человека приобретала религиозное, этическое либо философское звучание. Ее решение не в последнюю очередь зависело от социальной позиции тех, кто находился у власти, и был заинтересован в обосновании распределения прав и обязанностей в сообществе, этой властью контролируемом.
Позволю себе небольшой экскурс в историю. Известно, что правила поведения в первобытном обществе носили синкретичный характер. В научной литературе они получили наименование «мононорм», поскольку они не могут быть дифференцированы как нормы религии, морали или обычного права. По своему характеру эти правила выражали устойчивые привычки, доказавшие свою полезность и целесообразность: они концентрировали стихийно складывавшиеся представления о полезном и вредном для рода или племени. Мононормы, будучи еще в зачаточном состоянии, содержали начальные представления о добре и зле, а также предусматривали определенные правила взаимопомощи и взаимоподдержки. В целом, это были жесткие предписания, продиктованные крайне трудными условиями существования человека, архаическому сознанию которого противостояли суровые силы природы и враждебные племена.
С появлением первых цивилизаций возникают нормы права. Правовые системы многих регионов мира формировались в связи с общественным разделением труда, появлением избыточного продукта и сосредоточением общественного богатства в руках привилегированной верхушки, управляющей значительными массами людей. Первые правовые системы были основаны на методах принуждения и насилия, применявшихся носителями верховной власти по отношению к большинству подданных. В представителях верховной власти видели ставленников Богов на земле, владык, требовавших беспрекословного подчинения. Уровень свободы был минимальным и касался только правящей верхушки. Притязания простых людей на обеспечение минимально достойных условий жизни были труднодостижимы. 
Полисная демократия Древней Греции породила первые ростки того, что впоследствии было названо «правами человека», что было связано с возникновением определенного пространства свободы, которое создало условия для равных политических прав у лиц, считавшихся гражданами [1, с.  21]. В VI в. до н. э. архонт Солон разработал Законы, направленные на закрепление элементов демократии и установление права на привлечение к ответственности государственных чиновников. 
Известный вклад в развитие гражданских свобод внесли римляне, которые разрабатывали принципы управления республикой, ввели разделение властей, продолжили исследование идей естественного права.
В период средневековья свобода была крайне ограниченной, поскольку феодальное общество – это общество всеобщей зависимости. Система внеэкономического принуждения, сословная иерархия, бесправие большинства людей порождали систематическое насилие и произвол. Однако уже в этот период в Англии возникают попытки ограничить права монархии, соединить ее с сословным представительством, определить для монарха правила, которым он должен следовать. Противостояние монарха, баронов и рыцарства завершилось принятием «Великой хартии вольностей» 1215 г. Хартия содержит статьи, направленные на обуздание произвола королевских чиновников, требования не назначать на должность судей, шерифов или констеблей тех лиц, которые не знают законов или злоупотребляют ими. Особое значение имеет ст. 39 Хартии, предусматривающая возможность применения наказания свободных лиц не иначе как на основании законного приговора суда.
«Петиция о праве» 1628 г., относящаяся к периоду формирования буржуазного строя в Англии, возлагала на короля определенные обязанности, которые призваны были защищать подданных от произвола королевской администрации. Дальнейшим шагом на пути обеспечения прав человека явился «Хабеас корпус» – акт 1678 г., который ввел понятие «надлежащая процедура», установил гарантии неприкосновенности личности, принцип презумпции невиновности и другие положения, направленные на защиту прав человека. 
«Билль о правах» 1689 г. стал актом, закрепившим компромисс между буржуазией и правящей верхушкой землевладельцев и утвердившим принципы конституционной монархии. Билль отводил значительную роль парламенту, запрещал без его согласия приостанавливать действия законов, взыскивать налоги и сборы в пользу короны, содержать постоянную армию в мирное время. Наряду с этим, Билль внес вклад в развитие прав человека, установив свободу слова и прений в парламенте, свободу выборов в парламент, право обращения подданных с петициями к королю. В дальнейшем «Акт об устроении» 1701 г. учредил верховенство парламента в сфере законодательства, принцип несменяемости судей, запрет королевским министрам быть членами парламента. Эти нововведения стали возможными в связи с усилением власти буржуазного сословия, требовавшего положить предел феодальному произволу и абсолютизму. Англия, таким образом, стала первой страной, определившей юридические процедуры, гарантирующие соблюдение прав человека.
Последующее развитие идеалов свободы и прав человека происходило в США. Учение о естественном праве было разработано Т. Пейном и Т. Джефферсоном в ходе борьбы за независимость от английского колониального господства. Пафос идей американских просветителей был направлен не только на утверждение демократической государственности, но и на защиту неотъемлемых естественных прав человека. Большое значение в этом смысле имела «Декларация прав Вирджинии» 1776 г., провозгласившая, что все люди по природе являются в равной степени свободными и независимыми и обладают определенными прирожденными правами, а именно: правом на жизнь и свободу, приобретение и владение собственностью, правом стремится к счастью и безопасности. Этот документ стал первым государственным определением прав человека. Идеи «Декларации прав Вирджинии» были развиты в «Декларации независимости» 1776 г., провозгласившей: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода, стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются государства, черпающие свои законные полномочия в согласии управляемых».
Считалось, что права принадлежат человеку от рождения, но гарантии и «защищенность» им придает юридическая форма, т. е. закон. Поэтому такие права не должны противопоставляться государству, которое берет на себя их законодательное оформление, обеспечение и защиту. Особое значение имеет внесение этих прав в конституцию. Значение юридического выражения естественных прав подтверждается опытом конституционного развития США. Конституция 1787 г. не содержала перечня естественных прав человека, поскольку отцы-основатели американской демократии исходили из того, что естественно принадлежащие человеку права не нуждаются в юридическом подтверждении текстом Основного закона. Их перечисление могло быть воспринято как исчерпывающий перечень прав и свобод, что привело бы к ущемлению тех прав, которые не вошли в список. Однако отсутствие в Основном законе США перечня законодательно закрепленных прав и свобод вызвало критику. Под давлением общественности вновь избранному Конгрессу США 1789 г. были предложены проекты поправок, содержащих положения о политических и личных правах. Десять первых поправок к Конституции, составивших «Билль о правах», были ратифицированы к концу 1791 г. Непосредственно к правам человека относилось семь поправок, предусматривавших свободу вероисповеданий, свободу слова и печати, право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями, неприкосновенность личности, жилища, бумаг, имущества и другие права.
Идеи естественных неотчуждаемых прав человека, развитые в философских доктринах Гроция, Локка, Монтескье, Руссо стали идеологическим основанием Великой французской революции, создавшей исторической правовой акт – «Декларацию прав человека и гражданина» 1789 г. В этом документе отмечается, что «невежество, забвение прав человека или пренебрежение ими являются единственной причиной общественных бедствий и испорченности правительств». Поэтому представители французского народа, образовав Национальное собрание, «приняли решение изложить в торжественной Декларации естественные, неотчуждаемые и священные права человека» [2, с. 20]. Декларация говорила, что люди рождаются свободными и равными в правах, цель всякого политического союза – обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека: свободы, собственности, безопасности и сопротивления угнетению. Декларация провозглашала презумпцию невиновности, свободу совести, свободное выражение мнений, свободу печати, гарантии личных и иных прав граждан.
На становление прав человека решающее влияние оказала философская естественноправовая доктрина, утвердившая приоритет прав человека и определившая новые параметры взаимоотношений между индивидом и властью. Характерно, что американский «Билль о правах» был основан на укоренившейся в умах американцев идее недоверия к государственной власти, которой органически присуще стремление к произволу и попранию прав подвластных. Эта идея диктовалась историческим наследием молодой республики, в памяти граждан которой еще не стерся произвол, чинившийся британской короной в отношении своих политических и религиозных противников. Поэтому все образовавшие Билль поправки составлены таким образом, чтобы ограничить власть государства и обеспечить свободу граждан. Произошел своеобразный революционный поворот в общественном сознании: индивид, ранее всецело подчиненный государству и зависимый от него, приобретает автономию, право на невмешательство государства в сферу свободы личности, очерченную Законом, получает гарантии государственной защиты в случае нарушения его прав и свобод.
Идея прав человека имеет глубокий философский смысл. Права человека являются одним из видов прав вообще, с которыми связаны некие благоприятные, позитивно оцениваемые состояния их обладателя. С позиции одной из двух альтернативных теорий – теории свободы воли, права дают преимущества воле их владельца над волей других, находящихся с ним в определенных отношениях. С позиции другой теории – теории интереса, права служат защите или осуществлению интересов тех, кто их имеет.
Что означает: «иметь право» и «иметь обязанность»? Когда говорится «я имею право», то подразумевается, что «я могу», то есть, эти высказывания относятся к модальности возможности или свободы. Когда говорится «я обязан», то подразумевается, что «я должен». Иными словами, этот тип высказываний относится к модальности долженствования. 
Из всех видов прав философа интересуют, прежде всего, права человека – те, которые принадлежат человеку как таковому, или субъективные права, на обладание которыми может претендовать всякий человек, вне зависимости от обстоятельств. Они находятся в центре политического проекта современности, суть которого выражается в изначальной и исключительной связи власти и справедливости, т. е. такой организации публичной власти, когда подчиненность ее принципам справедливости не отдается на усмотрение власть предержащих.
Идея прав человека имеет нормативно-критический характер, представляя собой «опосредующие принципы справедливости» и «нравственные критерии», благодаря которым порядок и права человека не могут рассматриваться в качестве только юридических понятий. Они оказываются в кругу основных концептов современной практической философии.
По своему смысловому содержанию права человека очерчивают пространство, которое обеспечивает каждому человеку условия его самореализации, то есть пространство его личностной автономии. Со времен Просвещения права человека считались «прирожденными», «священными» и «неотчуждаемыми». В этом выражалось представление о самоценности и безусловной значимости человека. Натуралистический термин «прирожденные» фиксировал понимание прав человека как таких индивидуальных правомочий, которые существуют до и независимо от любых человеческих установлений, от всей практики положительного права. Выражение «священные» имеет отнюдь не религиозный смысл; это – «безусловные», «неоспоримые», или, на юридическом языке, «сверх-» или «надюридические» права. Аутентичный смысл, который вкладывается в понятие «неотчуждаемых прав», заключается в том, что они «неотъемлемы», то есть никто и никогда не может у человека их отобрать, в том числе и сам человек не может от них отказаться. 
Традиционно в либеральной перспективе права человека понимались как такие права индивидов, которые дают возможность защищаться от посягательств на свободу со стороны структур государственной власти. В формуле «гражданин против власти» выражается антиавторитарный смысл прав человека.
Необходимо различать максимальную и минимальную антропологию применительно к правам человека. Первая делает акцент на способности человека к изменениям и реформаторству. Вторая – на необходимости оставаться самим собой. Максимальная антропология пытается выяснить, что является оптимальной формой бытия человека, она ориентируется на образ человека в возвышенном смысле, но, как правило, оказывается безразличной к реальным жизненным правам человека. Таковы романтический образ человека у славянофилов, концепция «всесторонне развитой личности» в марксизме, образ человека у Ницше и Хайдеггера. 
Минимальная антропология отказывается от всякой телеологии, то есть от учения о целевом предназначении человека. Здесь указывается, что то, каким должен быть человек, зависит от решения самого индивида. Собственно, человек определяется по минимальным условиям того, что необходимо человеку, что делает его человеком. Именно такой смысл придает правам человека А. Глюксман, говоря, что идея прав человека обретает свои определенные контуры не потому, что мы знаем, каким должен быть идеальный человек, по своей природе, или человек будущего. Идея прав человека обретает определенность потому, что мы очень хорошо представляем себе, чем человек не должен быть. Поэтому правовая антропология в определении человека переносит акцент с того, к чему человек стремится – к счастью, самореализации или осмысленному существованию – на начальные условия, делающие человека человеком. Эти моменты можно считать «прирожденными», неотделимыми от человека и поэтому носящими антропологический характер. Они являются трансцендентальными условиями возможности человеческого существования. Что же касается юридически закрепленных прав человека, то они выступают формальными принципами обеспечения таких условий.
Подводя итоги, необходимо отметить следующее. Основной принцип обоснования прав человека и с максимальных, и с минимальных антропологических позиций выражается в следующем: «человек как человек должен иметь право». Это право он должен иметь для того, чтобы выйти за границы повседневности. При этом он должен иметь такое право не как «богоподобное существо», не как «сверхчеловек», а как существо несовершенное, «приземленное», занимающее среднее положение между «высшим добром» и «низостью зла», между святым и зверем. Это право отнюдь не обеспечивает ему гарантированное движение к чему-то идеальному, а лишь не позволяет опуститься ниже определенного предела, за которым заканчивается собственно человек, – каковы бы ни были его происхождение, этническая принадлежность, «национальное самосознание» или гражданство.

Список использованной литературы

1. История государства и права зарубежных стран / Под ред. О.А. Жидкова и Н.А. Крашенинниковой. – М.: НОРМА, 1996. – Ч.1. – 480 с.
2. Права человека. Отв. ред. Е.А. Лукашева. – М.:  «НОРМА-ИНФРА*М», 1999. – 573 с.

НАЦИСТСКИЙ ГЕНОЦИД В БЕЛОРУССИИ В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ КАК СЛЕДСТВИЕ ГИТЛЕРОВСКОЙ РАСОВОЙ ПОЛИТИКИ
В.Н. Смирнов, г. Харьков (Украина) 

Актуальность заявленной темы обусловлена необходимостью исследовать во всех аспектах и направлениях сущность, методы, цели, задачи и последствия нацистской репрессивной политики в годы Великой Отечественной войны в отношении восточнославянских народов. Хотя ранее многие аспекты этой проблемы были исследованы советскими учёными, тем не менее, остаётся немало так называемых белых пятен как в истории расовых и межнациональных отношений того периода, так и методов достижения нацистами своей политики «обезлюживания», геноцида и эксплуатации советских России, Украины и Белоруссии. Последняя подверглась особенно жестоким репрессиям, и не случайно именно тут партизанское движение стало массовым, превратив многострадальную Беларусь в партизанский край. Классик белорусской литературы Янка Купала писал: «Нет, моя Беларусь не пропала, фашист в Беларуси пропал». Как следствие, беспощадное к врагу возмездие свершилось и стало погибелью для фашистских палачей и нацистских карателей и их пособников, в том числе из украинских коллаборационистов. Не случайно именно белорусская Хатынь стала символом трагического самопожертвования и героического подвига многострадального народа.
Нацисты намеревались проводить политику уничтожения либо насильственного переселения восточнославянских народов с территории России, Украины и Белоруссии с целью переселения сюда немцев, эксплуатации плодородных и ценных для своей промышленности земель. Для этого предполагалось: 
1) раздробление русской территории на множество политических административных округов, подчиненных германскому генеральному комиссару, и целенаправленная последовательная политика отчуждения населения этих округов друг от друга; 
2) расовое истощение: группы народа, наиболее схожие с немцами (по интеллектуальному уровню), следовало считать самыми опасными; их необходимо территориально изолировать от остальных и, по возможности, вообще вывести из восточного пространства; 
3) уничтожение биологической силы восточных народов путем негативной демографической политики (пропаганда против рождаемости, запрещение родовспоможения и охраны здоровья новорожденных и т. п.). Ее целью было изменить в перспективе количественное соотношение между чужеродными народами и немцами в пользу последних, и таким образом уменьшить трудности немецкого господства. В целом, дело сводилось к сокращению численности слишком большого населения, угрожающего германскому господству, в том числе, путем его прямой ликвидации. Таково было следствие идеи создания «очищенной от врага сферы господства», пропагандировавшейся германскими нацистами [1].
«Отвечая на вопрос государственного обвинителя о политических установках, полученных им от Гиммлера при его назначении на пост руководителя “СС” в Прибалтике, Еккельн показывал: “Гиммлер в одной из бесед сказал мне, что территория Латвии, Литвы и Эстонии является объектом давних притязаний немцев. Поэтому нам необходимо проводить политику заселения этой территории немцами. Из местного населения ничтожная часть может быть германизирована, а подавляющее большинство – вывезено на работу в Германию. Это была политика не только Гиммлера, а также Розенберга и особенно Гитлера» [цит. по: 2, с. 61]. Гауляйтер Украины Эрих Кох провозглашал свой принцип в отношении геноцида славянского населения: «Моя работа – это зверское преступление, но это была моя практическая работа по осуществлению расовой теории». Об особой ненависти к русскому народу свидетельствует, в частности, известная фраза Гиммлера, сказанная им в 1943 году на совещании генералов СС: «Упадут ли от истощения 10 тысяч русских женщин в то время, как они роют противотанковый ров, интересует меня с одной точки зрения: закончен ли этот ров для Германии» [3, c. 407]. Другой национал-социалистский деятель Борман, обвиняемый по селу главных военных преступников, говорил: «Славяне должны работать на нас, если они нам не нужны, они могут умирать. Образование им не нужно. Хорошо, если они будут уметь считать до ста, тем более полезными они будут для нас, мы являемся господами» [там же, c. 407–408].
Нацистская политика геноцида предусматривала насильственное переселение народов, которые проживали на землях, на которые претендовали гитлеровские правители. Прибалтийские земли и примыкающая к ним Белоруссия должны были, в соответствии с гитлеровскими планами, быть присоединены к рейху. При этом предполагалось немцев переселить на восток, а местные народы были обречены на уничтожение и частично насильственную депортацию. 
В сборнике документов под названием «В грозные годы. Воспоминания участников борьбы против немецко-фашистских оккупантов на территории Гомельской и Полесской областей» говорилось: «В марте севернее Озарич на болотах разведчики 37-й гвардейской Речицкой Краснознамённой стрелковой дивизии обнаружили три лагеря смерти. Здесь томились и умирали тысячи мирных советских граждан. История этих лагерей – одно из самых мерзких злодеяний гитлеровских захватчиков, совершённых в годы войны на белорусской земле. Бросив сюда 275 человек больных тифом из Гомельской и Могилёвской областей, гитлеровцы ставили целью заразить этой болезнью всех здоровых узников. Правительственная комиссия Белорусской ССР и армейская комиссия в результате строгого и всестороннего расследования установили, что войска армии спасли от неминуемой гибели 33 тысячи женщин, стариков и детей…» [4, с. 302].
На Судебном процессе по делу о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков на территории Латвийской, Литовской и Эстонской ССР на заседании 27 января 1946 года на заседании 29 января 1946 года откровенные показания давал бывший руководитель строительной группы войск “СС” и полиции “Остланда” оберштурмбанфюрер “СС” Блашек. Он давал такие показания: «На одном из банкетов на квартире у Еккельна, он изложил нам свою программу действия в “Остланде”. По этому плану предполагалось Прибалтику полностью очистить от латышей, литовцев и эстонцев и заселить её немцами. Блашек рассказывал об одной из многочисленных так называемых “переселенческих” операций, проведённых Еккельном. Осенью 1941 года из Риги отправили многотысячную колонну советских женщин, стариков. Детей и военнопленных. В 8 километрах от Риги ни в чём не повинных людей эсэсовцы расстреляли из автоматов и зарыли в специальных рвах. Многие жертвы были зарыты живыми» [2, с. 79–80]. Гитлеровский министр земледелия Дарре откровенно заявил: «…Мелкие местные крестьяне должны быть удалены со своих земель и превращены в безземельных пролетариев, чтобы было сокращено их размножение. Культивируемые земли должны перейти в руки класса немецких господ. На всём восточном пространстве только немцы имеют право быть владельцами крупных поместий. Страна, заселённая чужой расой, должна стать страной рабов, сельскохозяйственных слуг и промышленных работников» [11, с. 31]. В речи государственного обвинителя полковника юстиции Н.П. Завьялова на Судебном процессе по делу о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков на территории Латвийской, Литовской и Эстонской ССР обращалось внимание на отношение высшего гитлеровского руководства к народам СССР. «…Гиммлер особенно подчеркнул свою ненависть к литовцам, называя их низшей расой. О латышах он высказал своё пренебрежение, эстонцев Гиммлер также относил к низшей расе, особенно проживающих к востоку от Балтийского моря…» [2, с. 124]. 
Таким образом, нацистский геноцид славянских народов в годы Второй мировой войны можно характеризовать как исключительно жестокое и преступное деяние. Оно не имеет срока давности и является важным предостережением в современный период. Тем более, что этот геноцид осуществлялся в различных аспектах и в разных формах. Это насильственное переселение со своей земли. Политика нацистского обезлюживания. Расовая стерилизация. Каторжный труд в концлагерях. Преступные медицинские опыты. Насильственное похищение детей с целью онемечивания. Уничтожение культуры и интеллигенции. Уничтожение церкви и гонения на религию. Уничтожение трудом и голодом. Навязывание кабальных невыносимых экономических условий. Поощрение аморальности и предательства. Сексуальное рабство.

Список использованной литературы

1. Принципы немецкого расизма и их претворение в жизнь правительством фашистской Германии: Реферат. /[Электронный ресурс] – Режим доступа: http://referatplus.ru/istoriya/1_010157.php
2. Судебный процесс по делу о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков на территории Латвийской, Литовской и Эстонской ССР. [Материалы]. – Рига, Книжное издательство и тип. № 2 ВАПП, 1946.
3. Судебный процесс по делу о злодеяниях, совершённых немецко-фашистскими захватчиками в Белорусской ССР (15-29 января 1946 г.) [Стеногр. отчёт]. – Минск, Госиздат. БССР, Ред. Полит. лит-ры, тип. им. Сталина, 1947.
4. В грозные годы. Воспоминания участников борьбы против немецко-фашистских оккупантов на территории Гомельской и Полесской областей. – Мн.: Беларусь, 1973.
5. Зверства немецко-фашистских захватчиков. Документы. Выпуск 15. – М.: Военное издательство народного комиссариата обороны, 1945. 
6. Судебный процесс о зверствах немецко-фашистских захватчиков на территории города Харькова и Харьковской области в период их временной оккупации. [Дневник заседаний]. – М.: Госполитиздат, 1943.
7. Судебный процесс по делу верховного главнокомандования вермахта. Приговор пятого американского военного трибунала, вынесенного в Нюрнберге 28 октября 1948 года. Пер. с нем. Г.В. Кычаковой. Вступ. ст. Б.Г. Тартаковского. Под ред. Д.С. Карева. – М.: Прогресс, 1964.
8. Судебный процесс по делу о зверствах немецко-фашистских захватчиков и их пособников на территории гор. Краснодара и Краснодарского края в период их временной оккупации. [Дневник заседаний]. – М.: Госполитиздат, 1943.
9. CCCР и германский вопрос. 1941-1949: Документы из Архива внешней политики Российской Федерации – 3 октября 1946 г. / Сост. Г.П. Кынин и Й. Лауфер. – М.: Междунар. отношения, 2000.
10. Тарнавський І.С. Окупаційна політика нацистської Німеччини та її союзників в Україні в 1941-1944 рр. [Текст]: Автореф. дис….. д-ра іст. наук: 07.00.01 / І.С. Тарнавський; Донец. Нац.. ун-т. – Донецьк: [б.и.], 2013. 
11. Україна під нацистською окупацією: спалені села (1941-1944 рр.) [Текст]: анот. Покажчик / Укр. Ін.-т нац. пам’яті; авт.-упоряд.: С.В. Бутко, Л.С. Герасименко, А.М. Киридон та ін.]. – К.: Приіоритети, 2012.
12. Фомин В. Т., Фашистская Германия во второй мировой войне, М.: Наука, 1978.

ЭТНИЧЕСКАЯ ДИСКРИМИНАЦИЯ
ЖИТЕЛЕЙ ВОСТОКА УКРАИНЫ
М.А. Екимова, г. Харьков (Украина)

В Украине, как и в любой другой стране, в разных сферах общественной жизни имеют место проявления дискриминации. Она формируется на основе установок, стереотипов и предубеждений одной части общества относительно другой. Сексизм, эйджизм, расизм и другие виды ущемлений прав человека относят к дискриминации. В свете последних событий в нашем государстве все более актуальной становится проблема этнической дискриминации, которая представляет собой различие в отношении к людям на основе их принадлежности к определенной этнической или национальной группе. Проявлением этнической дискриминации может быть искусственная ситуация, в которой люди заведомо оказываются в неравном положении, или создание угрожающей, враждебной, унижающей или оскорбляющей обстановки, а так же приказы, инструкции, провоцирующие дискриминацию [3]. 
Дискриминация может быть прямой или косвенной. Первая характеризуется намерением дискриминировать лицо или группу: например, домовладелец отказывается сдавать квартиры вынужденным переселенцам из Донецкой и Луганской областей. Прямая дискриминация возникает, если к одному человеку относятся менее благосклонно, чем относились бы в аналогичной ситуации к другому, по причине расового или этнического происхождения [1].
Косвенная дискриминация связана с воздействием политики и проводимых мероприятий. Она имеет место, если нейтральное условие, критерий или практика де факто ставит представителя (представителей) меньшинства в менее выгодное положение, по сравнению с другими. В качестве примера можно привести отказ в принятии на работу сотрудников без прописки в этом городе. Это правило, на первый взгляд, нейтральное, на деле может в большей степени ущемить интересы определенных категорий людей, которые вынуждены были покинуть родные города по причине военных действий на Востоке Украины.
Основа любой дискриминации – стереотипы и предубеждения. Любая этническая культура содержит в себе набор представлений о других народах. Этнический стереотип (этностереотип) – схематичный стандартизованный образ или представление о представителях того или иного этноса, обычно эмоционально окрашенный и обладающий высокой устойчивостью (напр., немцы – трудолюбивые и расчетливые, англичане – чопорные) [6]. Этнические предубеждения – это негативные, неблагоприятные установки к группе или ее индивидуальным членам; они характеризуется стереотипными убеждениями; установки вытекают больше из внутренних процессов своего носителя, чем из фактической проверки свойств группы, о которой идет речь. Другими словами, предубеждение – это нечто, что предшествует рассудку и сознательному убеждению, обладает большой устойчивостью и очень плохо поддается изменению под влиянием рациональных доводов [2]. 
Следовательно, чтобы понять природу этнических предубеждений, нужно изучать не столько предубежденного человека или группу, сколько порождающее их общество. Этническая общность – совокупность людей, которые имеют общую культуру, говорят, как правило, на одном языке и осознают как свою общность, так и свое отличие от членов других таких же человеческих групп. Этнос может состоять из: этнического ядра – компактно живущей на определенной территории основной части этноса; этнической периферии – компактных групп представителей данного этноса, так или иначе отделенных от основной его части, и, наконец, этнических диаспор – отдельных членов этносов, рассеянных по территориям, которые занимают другие этнические общности. Ряд этносов подразделен на субэтносы – этнические группы, части этноса, занимающие определенную территорию, обладающие диалектальной и культурно-бытовой спецификой и определенным самосознанием [5]. В таком случае каждый из членов этноса входит в какой-либо из составляющих его субэтносов. На территории нашего государства, в течение длительного периода времени под влиянием исторических и политических процессов, сформировалось несколько территориальных субэтносов. Условно можно выделить три субэтноса: Восточный, Центральный и Западный. Разумеется, эти субэтносы не чужды друг другу, у них много общего. Но есть и существенные различия в мировоззрении, политических ориентациях, отношении друг к другу. 
В связи с процессами, происходящими в нашей стране на протяжении двух десятков лет, и формированием – сознательно или бессознательно – стереотипов, касающихся вышеупомянутых трёх субэтносов, можно выделить основные факторы, влияющие на развитие дискриминации. Во-первых, это реалии макросоциального уровня. Средства массовой информации не способствуют созданию толерантного отношения к представителям других субэтносов, а неэффективная социальная политика приводит к тому, что группы населения оказываются не защищенными перед внешними обстоятельствами  (в случае военных действий и вынужденной миграции). Довольно значим фактор снижения уровня культуры, что позволяет манипулировать языковой проблемой (русский или украинский) в широком диапазоне. Наконец, к таким факторам относится и кризис экономики, который, вместе с АТО, привел к потере не только целых отраслей промышленности, но и усиленному росту безработицы. Во-вторых, на индивидуальном уровне этническая дискриминация обнаруживает себя в особенностях воспитания и социализации детей Восточного и Западного субэтносов, в различии в норм и ценностей (героях прошлого и настоящего), что приводит к бессознательному проявлению дискриминации во всех сферах жизнедеятельности людей в более или менее выраженной форме.
Больше всего этническая дискриминация Восточного субэтноса сегодня проявляется в сфере трудовых отношений. Беженцам с Востока необходима не только крыша над головой, что уже становится камнем преткновения, так как многие отказываются сдавать квартиры людям из зоны АТО, но и работа, подразумевающая заработную плату, необходимую для выживания. Именно на этом фоне и проявляется вся полнота созданных годами предрассудков и стереотипов. Работодатели, если не отказывают соискателю по причине «прописки в другом городе», то могут взять такого человека на работу с худшими условиями труда и заработной платой, не соответствующей не только должностным обязанностям, но и квалификации работника. Кроме этого, отношение работодателя, несомненно, влияет на микроклимат в коллективе, на отношение к новому сотруднику. С одной стороны, оно может быть угнетающим, работник будет ощущать эмоциональный дискомфорт и не сможет эффективно выполнять свою работу. С другой стороны, принятие работника из жалости так же не несёт позитивного результата. В лучшем случае, рутинная, тяжёлая работа с минимальной оплатой, в худшем – увольнение «старого» сотрудника и принятие на его место нового, что не только еще больше обострит отношения в коллективе и с руководством, но и может послужить маленьким, но значительным толчком к массовым недовольствам работников данного предприятия, области, или целого региона.
Поэтому чрезвычайно важно создать работающую систему социальной защиты населения, пострадавшего в зоне АТО. Ввести квоты на предприятия по принятию на работу вынужденных переселенцев. Разработать систему льгот для организаций, снизить процент налогов. Провести ряд мероприятий в СМИ по формированию взаимного позитивного лояльного и толерантного отношения между населением Запада и Востока Украины. 

Список использованной литературы

1. Директива № 2000/43/ЕС Совета ЕС, имплементирующая принцип равного обращения с людьми, независимо от их расового или этнического происхождения (Люксембург, 29 июня 2000 года): [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://zakon4.rada.gov.ua/laws/show/994_a65
2. Котова М.В. Роль предубеждения в восприятии границ этнической группы / М.В. Котова // Альманах современной науки и образования Тамбов: Грамота, 2010. – № 12 (43). – C. 130–134. – Режим доступа: www.gramota.net/materials/1/2010/12/40.html
3. Осипов А. Этническая и расовая нетерпимость и дискриминация // Правозащитное движение в России. Коллективный портрет. – М.: ОГИ, 2004. – С. 81-91.
4. Семёнов Ю. Этносы, нации, расы / Ю. Семёнов // Научно-просветительский журнал Скепсис. – Режим доступа к журналу: http://scepsis.net/library/id_75.html
5. Словарь философских терминов. Научная редакция профессора В.Г. Кузнецова. – М., ИНФРА-М, 2007. – с. 712.

СОЦИАЛЬНАЯ СОЛИДАРНОСТЬ КАК ОСНОВА ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ: ЭТНИЧЕСКИЙ АСПЕКТ АНАЛИЗА
В.В. Никитина, г. Харьков (Украина)

Социально-политическая нестабильность в условиях широкомасштабных военно-политических столкновений в восточных регионах Украины лишает привычных оснований жизнедеятельность украинских граждан, создает угрозу их безопасности, порождает неуверенность в завтрашнем дне. Для большинства становится очевидным, что личного опыта для решения проблем такого масштаба и характера уже недостаточно, а политическая элита продолжает быть озабоченной, в первую очередь, распределением политико-экономической власти. Поэтому в самосознании значительного числа людей актуализируются ценностные ориентации на структуры гражданского общества и модели социальных практик традиционных групп, в том числе этнических общностей. Объединяющей основой подобного рода структур и практик является механизм социальной солидарности.
В современном обществознании изучение социальной солидарности проводится как в историко-социологических работах, так и в научных исследованиях проблем социально-политической активности граждан, протестного поведения в социально-экономической сфере, формирования гражданского общества, достижения общественного согласия. Применительно к анализу этносоциальных отношений использование концепции социальной солидарности было осуществлено американским социологом Ф. Нильсеном для исследования механизмов внутригруппового сплочения [1]. В ряде учебных пособий Украины и России по этнологии также затрагиваются проблемы этнической солидарности, как условия становления этнонациональной группы в качестве субъекта социальных действий, ее участия  в интеграционных и дезинтеграционных  процессах полиэтнического общества [2; 3]. Вместе с тем, усилившиеся угрозы расколов современных обществ по этническому признаку, имеющие место даже в развитых демократических государствах, присутствие этнической составляющей в конфликтогенных факторах в Украине актуализируют рассмотрение взаимовлияния этничности и солидарности на различных уровнях общественной жизни.
Совместная жизнедеятельность людей, посредством которой воспроизводится общественная жизнь, требует взаимодополнительных действий индивидов и социальных групп на основе неких общих представлений о целевом предназначении этих действий. Под влиянием исследований французского социолога Э. Дюркгейма такие взаимодополнительные действия в социологии стали обозначаться как солидарные действия. 
Согласно Э. Дюркгейму, чувство солидарности и согласия между людьми представляет собой основу общества и первопричину социального взаимодействия. Утверждая примат социальной реальности по отношению к индивидуальной, французский мыслитель видел основу социальной солидарности в «коллективных представлениях», которые есть «совокупность верований и чувств, общих в среднем (выделено мною. – В.Н.) членам одного и того же общества» [4, с. 87]. При этом и Э. Дюркгейм, и такие классики социологии, как Г. Спенсер, Ф. Теннис, М. Вебер. Т. Парсонс в своих работах утверждали, что увеличение индивидуальных различий и усиление взаимозависимости социальных субъектов в условиях разделения труда не отменяют солидарность, а изменяют ее качественные характеристики в направлении укрепления единства и сплоченности в обществе на основе функциональной взаимодополнительной деятельности социальных субъектов.
На основе анализа теорий классиков социологии профессор Утрехтского университета А. Комтер составил обобщенную схему двух основных типов социальной солидарности [5, р. 107]:

Гемайншафт	Гезельшафт	
– Механическая солидарность	– Органическая солидарность	
– Отношения по типу коммуны	– Отношения по типу ассоциации	
– Экспрессивные отношения	– Инструментальные отношения	

Если первый тип солидарности базируется на подобии индивидов, их интересов, ценностных ориентаций, то второй тип – на различиях между ними. При этом, как подчеркивает А. Комтер, механическую и органическую солидарность Дюркгейм различал, прежде всего, в аналитических целях, «фактически как два аспекта одной и той же реальности, которые в редких случаях могут быть полностью разделены» [5, р. 105].
Т. Парсонс, обращая внимание на институциональность солидарных отношений, указывал на то, что «институты гражданства и национальности тем не менее могут сделать социетальное сообщество уязвимым, если только основания плюрализма перерастают в жестко структурированные расслоения, особенно если факторами дезинтеграции становятся различные комбинации региональных, этнических и религиозных факторов [6, с. 37]. При этом он подчеркивал, что солидарность внутри группы сильнее, чем данной группы с другими, ей подобными, вследствие чего существует тенденция «переносить» конфликт в область межгрупповых отношений [6, с.186].
Развивая концепцию социальной солидарности, современные ученые раскрывают содержание категории «социальная солидарность» посредством соотнесения ее с понятиями «единство», «консолидация», «сплоченность», «согласие». Не вдаваясь в терминологические дискуссии, подчеркнем, что, на наш взгляд, указанные выше понятия акцентируют внимание исследователей на общности интересов, ценностных ориентаций, целей и подобии действий социальных субъектов в рамках определенных сообществ, а также способе достижения ими консенсуса относительно базовых норм, очередности решения проблем и т.д.
Категория «социальная солидарность» характеризует взаимодействие социального целого (социетального сообщества, социальной общности) с индивидами или группами как составными частями этого целого с точки зрения их взаимной ответственности, а межличностные и межгрупповые отношения – с позиции взаимодополнительности действий на основе общего интереса. Солидарность – это устойчивые отношения лояльности, которая, по мнению Т. Парсонса, «состоит в готовности откликнуться на должным образом <обоснованный> призыв, сделанный от лица коллектива или во имя <общественного> интереса или потребности» [6, с. 25].
Иными словами, солидарность в обществе возникает там и тогда, где социальные субъекты берут на себя ответственность за социальное целое (независимо от уровня его функционирования) и реализуют ее в совместных взаимодополнительных действиях. Сохранение же социального целого предполагает и заботу соответствующей (макро-, мезо-, микроуровневой) социальной общности о каждом ее представителе. Социальная солидарность предполагает функционально-целевое и деятельностное единение людей на основе их объективной взаимозависимости и общности моральных принципов, важнейшим из которых является взаимная ответственность. На межличностном уровне принцип взаимной ответственности реализуется через механизмы взаимной выручки и взаимной поддержки, в результате чего солидарные связи обеспечивают накопления и расходования социального капитала. Именно проявление взаимной ответственности и отличает подлинную солидарность от мнимой солидарности, которая возникает вследствие ситуационного сплочения граждан (например, во время выборов) либо организации элитой демонстративных поддержки либо протеста («проплаченных» митингов).
Характер социальной солидарности находится в отношениях взаимообусловленности с возможностью проявления индивидом свободы в своей социальной деятельности. «Чрезмерность» единения, которая присуща не только тоталитарным государствам, но может проявиться и в отдельных сферах авторитарных и демократических обществ, подрывает основы подлинной солидарности. Навязанная извне ответственность без возможности индивидуальной творческой самореализации стимулирует индивидов к перестройке на уровне самосознания системы социальной идентификации для поиска тех видов солидарности, которые обеспечат им социальное поле для самораскрытия. Солидарность «надстраивается над идентичностью» [7], хотя идентичность может существовать и без солидарности.
Одним из способов формирования солидарных отношений в обществе является процесс этнической идентификации индивидов, определения ими своего места в социальном пространстве через установление связи с определенным этносом. Выбор этничности, на наш взгляд, не является полностью свободным выбором человека, этничность имеет объективно-субъективную природу. Этничность является как объективно заданной характеристикой культурно-генетической принадлежности личности к определенному этносу, так и отражением степени готовности личности идентифицировать себя с этим этносом, которое выражается в чувстве принадлежности к группе [2, с. 71].
Этническая идентификация личности становится основой социальной солидарности в условиях возникновения угроз для сохранения осознаваемых как значимые этнических характеристик группы, в результате чего появляется опасность утраты «скреп» этносоциальной общности – языка, культурных традиций, территории. Эти угрозы могут быть реальными и мнимыми (в последнем случае они используются политиками для мобилизации солидарного потенциала этнической группы в своих амбициозно-меркантильных целях).
В целом источником реальных угроз является система неравенств в этносоциальном пространстве. Эта система неравенств определяет этнополитический курс государства и политических партий, стратегию и тактику национально-культурных организаций, испытывая на себе обратное влияние последствий реализации принятых решений.
В полиэтническом обществе солидарность внутри этнических групп, особенно если она базируется на негативной этнической идентичности, может подрывать общегражданскую солидарность (внутри политической нации). Поэтому формирование национально-государственной идентичности требует от элиты проведения политики, нацеленной на блокирование механизмов этнической идентификации, а, следовательно, и этнической солидарности.
Такая политика может осуществляться либо через переформатирование престижности статусных позиций в обществе и создание социальных лифтов для всех граждан независимо от их этнической принадлежности, либо посредством дискриминационных мер по отношению к представителям национальных меньшинств. В последнем случае, как правило, достигается противоположный эффект, поскольку дискримируемая этносоциальная общность сплачивается перед лицом общего противника на основе солидарной враждебности по отношению к «притеснителю».
Это можно видеть на примере политики двух прибалтийских государств, где на протяжении более 20 лет существует огромный слой «неграждан», имеющих постоянное место жительства в данных государствах и на местном «сленге» нареченных «неграми». По данным 2014 года, в Эстонии таких «неграждан» было около 90 тысяч, а в Латвии – около 300 тысяч населения [8]. Наблюдается активная дерусификация и в государствах Центральной Азии – бывших республиках Советского Союза. Подобного рода политические решения и действия актуализируют этнические неравенства в массовом сознании. Именно поэтому этническое «Я» и стремление к солидарности сильнее выражено у русских в прибалтийских государствах и в Средней Азии, чем в России, где русские находятся в положении титульной нации. В свою очередь, доминантность этнического «Я» препятствует солидарности на межэтническом и внеэтническом уровне, провоцирует конфликты [9].
Опасность этнической солидаризации на основе негативной идентичности, когда представители иных этнических групп предстают в «образе врага», заключается не только в ее конфликтогенности. Такое сплочение этносоциальной группы означает фактический возврат к архаике – «механической солидарности», когда человеку предписывается безотносительный к особенностям личности статус «своего», «здешнего». Воспроизводство в современных условиях солидарности такого типа приводит к усилению замкнутости этнической общины, ужесточению контроля за ее членами со стороны лидеров и других представителей этноса, а значит, к ограничению свободы личности. Состояние личности, очутившейся в подобного рода солидарных связях, описала хорватка Славенка Дракулич в начале 90-х годов ХХ в.: «Вместе с миллионами других хорватов меня пригвоздили к стене национальности…война …оставила нам лишь одно измерение – нацию …[хотя] мое мировоззрение сложилось в результате моего образования, работы, идей, характера – и моей национальности также – однако…меня лишили всего этого. Я больше никто, поскольку я больше не индивидуум. Я одна из 4,5 миллиона хорватов» [цит. по: 10].
Преобладание негативной этнической идентичности внутри этносоциальной общности способствует и усилению солидарности, направленной на реализацию права национальной-этнической группы на самоопределение, вплоть до отделения. Причем, превращение позитивной этнической идентичности в негативную идентичность ради достижения этнократией власти осуществляется посредством активной «мобилизации этничности», как это было на рубеже 80-90-х годов на территории СССР.
Этническая солидаризация на основе позитивной идентичности, когда доминируют конструктивные установки на общее благо, а «этнические Другие» воспринимаются в качестве партнеров по трудовой деятельности и неформальному общению, в качестве сограждан единой политической нации, позволяет укрепить основания для взаимного доверия как внутри этнических групп, так и на межнациональном уровне. Изменяется и функциональная направленность такой солидарности. В первую очередь она обеспечивает комфортные условия для развития и самореализации личности, ее активного включения в общественную жизнь, и в меньшей степени служит средством духовной самозащиты индивидов.
Механизмом духовно-психологической и социальной защиты этническая солидарность становится для мигрантов. Включение в солидарную систему этнического характера помогает мигранту сохранить ощущение «родного дома» и внутреннее достоинство перед лицом возникших трудностей и получить действенную поддержку в адаптации к новым условиям жизни, в том числе и материальную помощь. Мигранты, объединяясь в этнические сообщества, зачастую проявляют бóльшую сплоченность, чем местные жители.
Столь большое значение этнической солидарности мигрантов, как и национальных меньшинств, объясняется и тем, что этничность не просто осознается, а переживается. Переживание этничности может быть иррациональным, актуализирующим готовность к самопожертвованию – как способу реализации ответственности перед общностью.
Интенсивность переживания этничности не является постоянной. Она ослабевает, когда значимость этносоциальных неравенств снижается при усилении общегражданской, профессиональной или иной солидарности. Во время социальных изменений, когда «идентичность на основе общих «корней» и общеразделяемой культурной символики становится единственной константой, противодействующей социопатии и фрустрации» [9], интенсивность переживаний этничности возрастает.
В современной Украине этническая идентичность граждан не является доминирующей. Мониторинговые исследования Института социологии НАН Украины, проводимые в 2002-2013 гг., зафиксировали пребывание национально-этнической идентичности на пятом-шестом месте (2,0% ответов на вопрос «Кем Вы себя прежде всего считаете?» в 2013 году) после идентификации респондентами себя в качестве граждан Украины, жителей села (района, города), жителей региона (области), граждан бывшего Советского Союза и в отдельные годы – граждан мира [11, с. 490]. При этом не было предложено вариантов ответов о принадлежности респондентов к семейной или профессиональной группе.
Небольшой удельный вес этнической идентичности в структуре идентификационных измерителей самосознания личности свидетельствует и о незначительности ее роли в решении глубинных проблем украинского общества. Этническая солидарность становится, скорее, основой формирования социального капитала индивидуумов, используемого ими для решения повседневных проблем и защиты своих прав.
Вовлечение Украины в водоворот жестких противостояний с использованием оружия, фактическое отторжение Крыма, гуманитарная катастрофа в Луганской и Донецкой областях, скорее всего, повлекут за собой усиление интенсивности переживания этничности украинскими гражданами и их стремления к солидаризации на этносоциальной основе. Возникновение устойчивых этнических солидарностей при условии использования лидерами этногрупп мобилизационных технологий может породить и межнациональные конфликты.
Одним из препятствий на пути солидаризации украинского общества в целом и отдельных его общностей является более чем слабое проявление важнейшего признака подлинной солидарности – взаимной ответственности. Никакой личной ответственности за состояние дел в городе (селе) и в стране в целом не чувствовали соответственно 57,5% и 67% опрошенных в 2013 году граждан Украины [11, с. 491-492]. Если судить по решениям и делам политической власти, государство на различных его управленческих уровнях также безответственно относится к потребностям и интересам своих граждан. Такая взаимная безответственность ослабляет в украинском обществе социальную солидарность во всех ее проявлениях, не способствует укреплению основ государственности, хотя, возможно, и снижает в некоторой степени вероятность отрытого межэтнического противостояния.
Таким образом, социальная солидарность через активизацию механизма взаимной ответственности призвана обеспечивать сохранение социального целого в тех формах, которые бы способствовали удовлетворению индивидуальных и групповых потребностей. Общегражданская солидарность, без которой невозможно существование какого-либо общества в территориальных границах, не ликвидирует систему социальных неравенств, порождающую и этнические солидарности, которые формируются на базе этнической идентичности. Тип этнической идентичности наряду с интенсивностью переживания этничности оказывают влияние на степень и характер сплоченности в этносоциальной общности, функциональную направленность этнической солидарности, а также определяют ее роль среди других видов социальной солидарности.

Список использованной литературы

1. Nielsen F. Towards a Theory of Ethic Solidarity in Modern Societies / F. Nielsen // American Sociological Review. – 1985. – Vol. 50 (April). – P. 133–149.
2. Арбєніна В. Л. Етносоціологія: підручнк. – 2-е доповн. і переробл. вид. – Х.: ХНУ імені В.Н Каразіна, 2007. – 160 с.
3. Денисова Г. С. Этносоциология: учеб. пособие / Г.С. Денисова, М.Р. Радовель. – Ростов н/Д: Изд-во ООО «ЦВВР», 2000. – 280 с.
4.  Дюркгейм Э. О разделении общественного труда / Э. Дюркгейм; [пер. с франц.]. – М.: Канон, 1996. – 432 с.
5. Komter Aafke E. Social Solidarity and the Gift / A. E. Komter. – N.Y.: Cambridge Univ. Press, 2005. – 234 р.
6. Парсонс Т. Система современных обществ / Т. Парсонс; [пер. с англ.]. – М.: Аспект Пресс, 1998. – 270 с.
7. Климов И. Разобщенность и солидарность: где существует способность к коллективному действию? Стенограмма выступления, состоявшегося 24 января 2013 года в клубе «Экономика заслуг» лаборатории Cloudwatch [Электронный ресурс] / И. Климов. – Режим доступа: http://www.liberty.ru/columns/Zametki-o-social-nom/Razobschionnost-i-solidarnost-gde-suschestvuet-sposobnost-k-kollektivnomu-dejstviyu
8. Веретенников В. «Белые негры» Прибалтики. Сотни тысяч русских в Латвии и Эстонии остаются лицами без гражданства [Электронный ресурс] / В. Веретенников. – Режим доступа: http://www.stoletie.ru/rossiya_i_mir/belyje_negry_pribaltiki_685.htm
9. Сикевич З. В. О соотношении этнического и социального [Электронный ресурс] / З. В. Сикевич // Журнал социологии и социальной антропологии. – 1999. – № 2 (2). – Режим доступа: http://www.nationalism.org/library/science/nationalism/sikevich/sikevich-jssa-1999.htm
10. Хоскинг Дж. Почему нам нужна история доверия [Электронный ресурс] / Дж. Хоскинг; [пер. с англ.] // Вестник Европы – 2002. – № 7, 8. – Режим доступа: http://magazines.russ.ru/vestnik/2002/7/hosking.html
11. Українське суспільство 1992–2013. Стан і динаміка змін. Соціологічний моніторинг / [за ред. В. Ворони, М. Шульги]. – К.: Ін-т соціології НАН України, 2014. – 566 с.

ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО КАК ФАКТОР СОЦИАЛЬНОЙ СТАБИЛЬНОСТИ И НАЦИОНАЛЬНОГО СОГЛАСИЯ
М.Д. Черкашин, г. Курск (Россия)

Гражданское общество, институции местного самоуправления, правовое государство – эти темы в посткоммунистических странах на слуху вот уже более двадцати лет, они актуальны, популярны. Обсуждая их, мы часто забываем, что и в жизни, и в теории существует своя логика. Объективная детерминация капризна, своенравна и непреклонна в проявлениях: нет гражданских субъектов, нет и гражданского общества, а, следовательно, нет и правового государства, которое, может быть, и на деле является не более чем политико-правовой надстройкой на базисе социальной самодеятельности населения. Без гражданского самоуправления население превращается в толпу, государство опирается на бюрократию и неизбежно становится авторитарным, – и тогда политические катаклизмы приобретают характер перманентных явлений. 
Гражданское общество имеет многовековую историю, оно нигде не сложилось в один миг. Оно долго и мучительно развивалось по мере обретения европейскими городами независимости, на базе дуализма светской и религиозной власти, в ходе развития товарно-денежных отношений, когда этика протестантизма узаконила и освятила частную собственность и предпринимательство. Основой духовной жизни тогда же постепенно стал комплекс гуманистических ценностей, связанных с традициями Возрождения и Просвещения.
Нынешнее гражданское общество, как оно сложилось в западных странах, опирается на социально ориентированную рыночную экономику и признает разные формы собственности, если они обеспечивают эффективное, высокорентабельное производство («неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей»). Соответствующий гражданскому обществу тип государственности базируется на принципе приоритета права, он способен к социальному партнерству и не пугается дифференциации личных и групповых интересов.
Гражданское общество формирует и защищает идейно-политический плюрализм, широкий спектр мнений, позиций, теорий. Легитимны и разные формы массовой политической деятельности: партии, движения, союзы, блоки, чьи программы и практические акции находятся в рамках конституции страны и парламентского способа выражения политических требований. Устраняются основы для конфронтации гражданской и политической культуры, гражданский мир становится безальтернативной ценностью.
Но идеологический и политический плюрализм, если не закрывать глаза на реальность, отражает и выражает противоречивость общественного бытия, борьбу интересов социальных групп, различных институций и отдельных индивидуальностей за право быть услышанным и осуществленным. Со временем формируется и основное противоречие гражданского общества: с одной стороны экономическая конкуренция как способ жизни индивида и социальной группы, а с другой – их социальная солидарность как высшая ценность и норма общежития. В природе данного противоречия рождаются и механизмы его разрешения. Институты гражданского общества – добровольные объединения, союзы, корпорации – обеспечивают экономическую, социальную, духовную автономию индивида и его относительную независимость от исполнительной власти государства. Индивид всегда может рассчитывать на материальную и моральную поддержку со стороны родственников, соседской общности, профсоюза, партии, на солидарную их позицию в противостоянии чиновничьему произволу, рецидивам бюрократизма. Индивид при этом самостоятелен во всех своих действиях, он их совершает своей волей и в своем интересе. Он является частным лицом, он прирожденно владеет имуществом и своей рабочей силой, он обладает личными правами и свободами. Государство обязано по закону обеспечивать осуществление неотъемлемых прав и достоинств личности. Институты гражданского общества постоянно побуждают государственные органы и службы к такому модусу поведения, и причина тому экзистенциальная: «мера свободы входит в понятие человека» [4, c. 53].
В соответствии со своей социокультурной природой, гражданское общество выполняет целый ряд необходимых и важных для отдельной личности функций. В той мере, в какой общество практически утверждает естественные и неотъемлемые права и свободы человека, подлинное равенство перед законом, оно и создает среду, в которой формируется социально активная и духовно развитая индивидуальность. Главное, как раз, – демократический принцип, согласно которому, по словам И.А. Ильина, «каждый человек, кто бы он ни был и какими бы свойствами ни отличался, имеет одинаковое право жить, работать, бороться за свои справедливые интересы и развивать свои духовные силы» [5, c. 83].
В обществе действуют отлаженные механизмы и процедуры институтов демократии, но лишь при том условии, что в ходе социализации индивиды осваивают образцы высокой гражданской культуры, которым государство придает статус обязательных и универсально-всеобщих норм поведения. Потребности гражданского общества неизбежно проходят через волю государства, чтобы в форме закона получить всеобщее значение. Соответственно, и государственная воля, в конечном счете, определяется интересами и потребностями самодеятельных форм общежития. Такая связь не случайна и тем более не измышлена произвольно, а порождена объективно логикой основного закона диалектики, в рамках которого «содержание есть не что иное, как переход формы в содержание, а форма – переход содержания в форму» [3, c. 298]. Мы не случайно прибегаем к гегелевским дефинициям. Дело в том, что не кто иной, а именно гражданское сообщество индивидов и групп образует государственный союз, наделяя институты управления полномочием на власть – империумом. При этом важен непременный качественный атрибут общественных связей: обеспечение прочности и эффективности жизнедеятельности названного союза предполагает, «чтобы граждане сознательно и добровольно, на правах зрелых и свободных людей поддерживали свое правовое единение [5, c. 119]. Правовая организация гражданского общества создает юридический базис свободной жизнедеятельности – правовой порядок, который, как мы знаем, «предоставляет человеку определенную и ограниченную, но защищенную свободу действия или правовое полномочие; тот, кому оно предоставлено, называется субъектом полномочия. Действие человека в пределах его полномочия называется осуществлением полномочия [5, c. 86]. Осуществление полномочия (а не просто действия, поступка, акта) и отличает в истории свободную личность гражданского общества.
Гражданское общество привержено принципам социальной справедливости (равенство стартовых условий жизни, одна мера ответственности и достоинства лиц) и, согласно этой максиме, способствует развитию разнообразных форм хозяйствования и присвоения, как и плюрализма политико-правовых институций. Оно создает разветвленную систему механизмов защиты частных лиц, частных интересов средствами гражданского законодательства, право каждого человека на социальное творчество, достойное вознаграждение за труд, политические свободы и одновременно формирует рациональную модель поведения, стимулирует готовность индивидов к участию в структурах общественного самоуправления в производстве, в быту, в духовной сфере. Таким образом, конфликты между частными и общими интересами становятся противоречиями гражданского и политического общества, самодеятельных организаций населения и политической надстройки. И все такие противоречия блокируются и разрешаются на основе баланса интересов, достигаемых компромиссов, – и в обществе вершится экзистенциальная интеграция, поскольку «истинное самоуправление вырастает только из глубины свободной и уважающей себя воли» [5, c. 187]. Данным нравственно-политическим императивом гражданское общество не может поступиться ни при каких обстоятельствах.
Гражданское общество, несомненно, несет ответственность за каждую личность перед государством и социумом и потому осуществляет социальный контроль над личностью в ходе ее социализации и практической деятельности. Семья в этом плане является моделью гражданских форм общежития. Она рождает у индивида чувство защищенности, удовлетворяет эмоциональные потребности в совместных переживаниях, и вместе с этим контролем семьи индивид осваивает нормы статусного поведения: доверие и согласование как максима бытия и мышления.
Такова же технология и в формах гражданского взаимодействия. Взаимодействия индивидов – сотрудничество и конфликты, сближение и вражда, разобщенность и солидарность, девиантное и конформистское поведение – всегда совершаются по праву, по обычаю или противоправно. Социальная группа и другие институты гражданского общества всегда могут контролировать поведение индивида, предупреждать расхождение статусных норм и ролевых поступков. А механизмы контроля за поступками индивидов и управления социальными процессами являются общецивилизационным инструментарием.
Само гражданское общество укоренено в традициях, обычаях, привычках. Индивид совершает поступки и получает ответные реакции группы. Посредником выступают нормы. Индивид осваивает нормы через отношение группы к себе. Оценки группы становятся его самооценками и мотивами его поведения. Основным связующим звеном и постоянно действующей доминантой в этой органической системе выступает правовое воспитание, правовое сознание, правовая культура и психология политического участия. Данный тезис настойчиво и плодотворно обсуждал И.А. Ильин. «Нормальное правосознание, – отмечал он, – состоит в том, что человек сам управляет своим поведением, но согласно положительному праву. Вот почему правосознание может стоять на высоте только там, где право организует жизнь как школу самоуправления. Начало самоуправления есть единое начало: творческая зрелость индивидуума и творческая зрелость народа – и во внутренних делах и во внешней политике – одинаково определяется способностью к самоуправлению» [5, c. 205-206].
Этот тезис в другом месте получает более содержательную и семантически точную редакцию. «Государственный образ мыслей, государственное настроение чувств, государственное воленаправление, – отмечал аналитик сущности правосознания, – все это вместе составляет необходимую и реальную основу всякого общества или, вернее, подлинную ткань его жизни. Это как бы тот воздух, которым оно дышит и без которого оно задыхается и гибнет. Где этого совсем нет, там нет государства, а есть только его пустая видимость, и первые же серьезные затруднения не замедлят обнаружить это. Человек творит государство именно сознанием, чувством и волею, не «просто» внешними поступками, но теми мотивами, которые побуждают его действовать так, а не иначе; не только правовыми нормами или силою принуждения, но длительным, устойчивым и содержательно-верным напряжением души и духа» [5, c. 262-263]. 
Все сказанное очерчивает модель формирования личности, адекватной потребностям, интересам и нормам гражданского общества. Решение такой задачи всегда жизненно значимо и актуально в первую очередь. «Демократию, – настоятельно предупреждал и остужал нас Н.А. Бердяев, – слишком часто понимают навыворот, – не ставят ее в зависимость от внутренней потребности к самоуправлению, от характера народа и личности. И это – реальная опасность для нашего будущего. Русский народ должен перейти к истинному самоуправлению. Но этот переход зависит от качества человеческого материала, от способности к самоуправлению всех нас. Это требует исключительного уважения к человеку, к личности, к ее правам, к ее духовно самоуправляющейся природе. Никакими искусственными взвинчиваниями нельзя создать способность к самоуправлению. Разъяренная толпа, одержимая корыстными и злобными инстинктами, не способна управлять ни собой, ни другими. Толпа, масса не есть демократия. Демократия есть уже превращение хаотического количества в некоторое самодисциплинированное качество» [2, c. 214-215]. Это предупреждение – пророческое и до сих пор актуальное. Действительно ведь, русский народ и сегодня, уже в начале XXI века по-прежнему как будто хочет не столько свободы государства, свободы в государстве, сколько свободы от государства, свободы от забот о земном устройстве [2, c. 12]. 
Таким образом и формируется система общежития, которая обеспечивает искомую веками гармонию «человеческого» и «исторического» в жизненном пространстве, между которыми, по словам Н.А. Бердяева, «такое глубокое, такое таинственное в своей первооснове сращение, такая конкретная взаимность, что разрыв их невозможен» [1, c. 14]. Государство, конечно же, имеет огромные властные ресурсы для решения социальных задач, но никакая власть не имеет таких информационных, экспертных, людских ресурсов, какие есть у институтов гражданского общества, без которых оптимальные решения не выработать и не осуществить эффективно.

Список использованной литературы

1. Бердяев Н.А. Смысл истории / Н.А. Бердяев. – М.: Мысль, 1990. – 174 с.
2. Бердяев Н.А. Судьба России: Сочинения / Н.А. Бердяев; сост., вступ. ст. и коммент. В.В. Шкоды. – М.: Эксмо-пресс; Харьков: Фолио, 2001. – 735 с.
3. Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики / Г.В.Ф. Гегель. – М.: «Мысль», 1974. – 452 с.
4. Грамши А. Тюремные тетради: в 3-х ч. / А. Грамши. – М.: Политиздат, 1991. Ч. 1. – 560 с.
5. Ильин И.А. Собр. соч: В 10 томах. Т. 4: [Понятия права и силы; Общее учение о праве и государстве; О сущности правосознания; О монархии и республике; Из лекций «Понятия монархии и республики»] / И.А. Ильин. – Москва: Русская книга, 1994. – 624 с.

РУССКИЙ МИР: ИДЕЯ, ПОНЯТИЕ, КОНЦЕПТЫ 
М.Ю. Ширманова, г. Белгород (Россия)

Повсеместное и бесконтрольное вторжение в жизнь современного общества духовных деструкций приводит к тяжелым социальным и духовно-нравственным последствиям, угрожая не только достоинству человеческой личности, но и самому существованию вида Homo Sapiens. В такой ситуации оказались русские граждане современной Украины, перед которыми возникла угроза утраты их культурно-национальной и духовной идентичности. Размышляя о путях преодоления «украинского кризиса-2014», безусловно, нельзя не учитывать фактора национально-этнического самосознания русских граждан Украины, что подразумевает осознание и сохранение основ русской культурно-духовной идентичности.
Одной из форм организации и идейной поддержки борьбы за сохранение русской духовно-культурной и национально-этнической идентичности стало появление в логосфере современной русской духовной культуры понятия «русский мир» [см.: 13; 17]. Одно из назначений этого понятия – поддержка и сплочение носителей русской культурно-духовной идентичности, живущих в России и вне её современных границ, в их стремлении сохранить свою духовную и культурно-национальную идентичность, отстоять и творчески проявлять русский дух. 
Иными словами, понятие русского мира призвано послужить осознанию глубинных оснований и сохранению преемственности русской ценностно-смысловой культурной идентичности перед угрозой нивелирования ее своеобразия и самобытности, осознанию и хранению корней и оснований русскости, глубинного фундамента русской культуры, существующей в духе и разуме носителя русской духовной традиции, в какой бы стране он ни жил.
22 февраля 2014 г. лидер партии «Свобода» озвучил идеи присвоения статуса негражданина для русских граждан Украины и уголовной ответственности за публичное использование русского языка [см.: 6; 14]. В этом обнаружил себя истинный характер новой «евромайданной» киевской власти, что можно объяснить из той русофобской идеологии и политики, которые постепенно усиливались в течение двух последних десятилетий. Есть основания полагать, что на территории Украины (в границах бывшей УССР) в настоящее время осуществляется попытка культурно-цивилизационного слома русской идентичности. 
Дерусификация, подавление культурно-этнической идентичности и национального самосознания русских, превратившихся из граждан СССР в граждан Украины, происходили путём использования в культурно-информационном пространстве этого нового независимого государства многозначного термина «украинцы», который употреблялся как в значении представителей украинского, малороссийского этноса, так и в значении граждан украинского государства и населения, проживающего на территории страны. На это же направлено и внедрение в культурно-идеологическое пространство Украины понятия «украинская нация», по сути употребляемого в значении граждан Украины, которые могут иметь различную культурно-историческую и национально-этническую принадлежность. Таким образом, перед русскими гражданами Украины возникает пугающая перспектива утраты национально-культурной идентичности – дерусификации, т.е. этноцида. Культурно-этническое самосознание и национальная идентичность русских граждан Украины могут сойти на нет в угоду идеологии и политике глобализационного проекта «единой Украины», территории, на которой идёт реализация этого проекта. Одна из задач данного проекта состоит в разрушении единства и культурно-этнической идентичности русского народа, духовные ценности которого являются противоположными ценностям идеологии глобализма.
Такая же попытка культурно-цивилизационного слома в рамках реализации глобализационного проекта создания единого мирового порядка с единым денационализированным человечеством наблюдается и в современной России. Применительно к России идеология глобализма, эксплуатируя факт многонациональности и поликонфессиональности российского общества, пытается представить его как механическую сумму атомарных индивидов, оторванных от их религиозных, исторических, национально-этнических, культурных корней. В рамках и на основании идей и принципов идеологии глобализма, распространяющейся по земному шару, в сознание граждан российского государства настойчиво внедряются ценности либерального мировоззрения, основывающегося на принципах высшей ценности права, мультикультурности, толерантности, политкорректности и мировоззренческого плюрализма как «единственно верных» и возможных для открытого общества общечеловеческих ценностей. 
Это ведёт к внедрению в массовое сознание идей формирования гражданской российской нации, единство которой обеспечено общностью территории проживания граждан Российской Федерации и государства, обеспечивающего защиту прав российских граждан. 
Вместе с идеей гражданско-политической российской нации предлагается идея так называемого российского языка, что, в конечном счёте, должно привести к дерусификации культуры современной России, к денационализации русского народа как коренного, государствообразующего народа страны. Духовно-культурные особенности русской идентичности должны быть принесены в жертву единству и целостности территории России, сохранению российского государства. Становится всё более очевидным усиление процесса денационализации национальных культур. Это, в первую очередь, выражается в том, что происходит разрушение и подмена ясных и надежных духовных, нравственных ценностей и ориентиров национальных культур, подмена онтологического ценностно-смыслового содержания русского языка и русской культуры прагматически заземленными и нравственно выхолощенными понятиями и ценностями идеологии либерального глобализма. Особенно это проявляется в сфере языка, в конструировании новых языковых форм, несущих ценностно-смысловые ориентации, духовно чуждые русскому православному мировоззрению и смыслообразованию. 
Главной целью создания и навязывания нового языка является разрушение традиционной религиозно-национальной идентичности и самосознания народов России, в первую очередь русских, замена личностного межнационального общения граждан России вненациональным, или безнациональным взаимодействием носителей «свободной чувственности» [см.: 9].
Создание нового языка направлено также на стирание различий между безусловным добром и добром относительным, различий между добром и злом, уравнивание их перед лицом «плюрализма», «толерантности» и «политкорректности» – идолов новой мировой религии и средств духовного насилия идеологии глобализма над живой совестью и здравым смыслом. Через деструкцию национальных языков формируется новый тип мышления, освобождённого от укоренённости в онтологических глубинах личностного бытия и делающего личность беззащитной перед политическими манипулятивными технологиями мягкой силы, ориентирующего её не на самостоятельное действие и осмысление происходящего, а на запрограммированное реагирование согласно внедряемым стандартам, установкам и шаблонам мышления и поведения. 
Формирующаяся лексика языка идеологии и власти глобализма направлена на устранение возможности различения истинного добра и зла, достойного и недостойного, здорового и больного через переоценку и переозначение старых слов. Происходит замена традиционного для русской культуры духовно-нравственного смысла понятий истина, свобода, добро, милосердие, сострадание, понимание, творчество, выражающих высшие ценности, закон и правду жизни, на смыслы либерально-толерантно-креативно-политкорректно-плюралистические, выражающие гедонистическую и прагматическую ценностную ориентацию, сознательно направленные на уравнивание разнокачественных и исключающих друг друга мировоззрений. 
Свобода от греха и страстей становится свободой от совести и вседозволенностью в проявлении всевозможных желаний и пагубных привязанностей, в преступлении норм традиционной морали и Божьих заповедей. Добро – это уже не жизнь в свободе и истине Христовых, а равнодушие ко злу, невидение, непонимание его природы, отсутствие активного и сознательного сопротивления злу как греху – порабощённости страстями и потере человеком его духовного достоинства. 
Одним из направлений решения задачи теоретического осмысления и выражения особенностей и онтологического содержания русской идентичности является выявление ценностнообразующего ядра русской духовной традиции, определяющего ценностно-смысловое поле русского языка и русской культуры. Решение этой задачи предполагает изучение влияния на русскую культуру, на организацию духовного и познавательного опыта человека, говорящего и мыслящего на русском языке, мировоззрения и духовного опыта богообщения и богопознания православной веры. 
Молитвенный, созерцательный духовный опыт православной веры, основанный на ней опыт сознательной духовной жизни личности, придают ценносто-смысловому ядру русской культуры онтологическое содержание, формирующее мифо-образ русской культуры как Святой Руси. Онтологическое содержание таких концептов русской культуры, как Бог, личность, благо, добро, свобода, воля, дух, душа, вера, любовь, совесть, правда, справедливость, сердце, благодарность и др., конституируется и строится идеями и живым духовным опытом Православия, опытом православной веры в то, что человек создан Живым Богом, Богом Любовью по образу и подобию своего Творца и является носителем божественных даров: благодати вечной жизни творческой славы в ее свободе и полноте, дара совести – осознавания и закона целостности и единства духовного бытия всех людей, дара любви, разума, свободы выбора, дара творческой ответственности человека. Человек призван к общению со своим Творцом в благодати Святого Духа, к познанию, зрению своего Создателя чистым сердцем, к уподоблению ему в совершенной божественной любви и свободе. 
В этимологи этих слов русского языка и концептах русской культуры ярко проявляется и выражается опыт приобщения человека к самобытной живой силе духа Бога-Троицы и задаются пути осмысления и постижения этой богоданной духовной живой силы, способы приобщения к ней. Исследование и воссоздание онтологических источников и оснований смыслового содержания концептов, обозначаемых этими словами, приводит к видению религиозных путей образования значений и смыслов этих слов и онтологического содержания ценностных категорий русской культуры, к пониманию роли православной веры и мировоззрения в этом процессе [см.: 2; 3; 4; 7; 8; 10; 11; 12; 15; 16]. 
Глубинные смыслопорождающие основания русской культуры максимально полно сконцентрированы и выражаются в трех её центральных концептах: православие, самодержавие, соборность. 
Образно-смысловое содержание концепта православие образовано опытом литургического прославления и евхаристического благодарения Бога-Троицы, Бога Живого, Царя Славы. Это содержание конституируется духовным опытом правой, истинной веры, жизни по совести, идя по пути которой человек обретает богоподобие, единение с Богом – Духом – Любовью, Творцом всего живого и подателя живой силы благодатной славы в бескорыстном, самоотверженном прославлении человеком своего Творца и Промыслителя. «Слава Богу!» – так человек, принадлежащий к русской культуре, мыслящий и выражающий себя на русском языке, осознает и выражает свою духовную сущность – жизнь благодарного, свободного от гордости и тщеславия верующего сердца. 
Онтологическое содержание концепта самодержавие образуется способностью человека действовать из самого себя и для самого себя как свободного субъекта богообщения и вечной жизни. Быть самодержавным для духовно свободного человека означает подобно самобытному, самосущему Богу быть самобытным, самовластным, самим собой. Быть духовно свободным означает в глубине сердечной жизни не зависеть от чего бы то ни было, принадлежащему миру тварному, небожественному, вещному, означает иметь самостоятельное, ничем не обусловленное, из себя самого и в себе самом сущее бытие – само-бытность, само-обладание. Быть собой самим, самобытным, самодержавным – значит подобно Богу иметь жизнь и её источник не в стихиях внешнего, тварного мира, а в себе самом, в онтологических глубинах своего сущностного бытия. Быть само-достаточным, само-деятельным, само-властным, само-державным – подобно Богу действовать из себя самого, из своей сущности, иметь жизнь в самом себе см.: [1, Ин. 5,26]. Бытие самодеятельного, самодержавного, самобытного человека характеризуется духовной независимостью от всех стихий тварного мира при условии единства с Богом, причастия Его вечной жизни. Только лишь при условии единения с Богом-Троицей, Который есть любовь, человек по-настоящему может быть собой самим – духовно свободным существом. Человек, который осознает и осмысливает себя как себя самого, тем самым утверждает, что свобода, понимаемая как самодеятельность, самообладание, самоопределение, самодержавие, самодостаточность, самовластность, самобытность, есть творческая личная ответственность за свое духовное состояние и состояние окружающего его мира. Самодержавие – это его естественное состояние его духа, то состояние, которого он достоин, к которому призван Творцом и Промыслителем, и в котором живет. Образ духовной свободы, образ себя самого как самобытного, самодеятельного субъекта доброй, свободной воли, субъекта безусловной деятельности бескорыстного самоотверженного благодарения дан человеку в его совести. Из нее он узнает о своем призвании к свободе чистосердечного, искреннего, бескорыстного прославления своего Творца, к свободе от страстей алчности, самолюбия, самомнения, тщеславия, страха.
Политический смысл слова самодержавие как личной политической государственной власти, не ограниченной никакими общественными гражданскими институтами, утрачивает свою актуальность для духовной и политической культуры современной России. Смысловое содержание концепта самодержавие в современной русской культуре означает способность и возможность человека быть активным субъектом свободы и ответственности своей духовной жизни, жить не по чужой, навязанной извне, а по своей воле, являющейся действительно свободной, если она совпадает с волей Бога [см.: 16] и согласуется с законом, который написан Творцом в сердцах людей – законом совести [1, Рим. 2, 14].
Духовно-онтологическим основанием и смысловым ядром концепта соборность является реальное сущностное духовное единство всего человечества, духовное братство всех людей, как созданных божественным Творцом по Его образу и подобию и носящих в своей совести закон и образ своего совершенного Творца, причастных Его вечной жизни творческой славы, открытой человечеству Иисусом Христом. Как Божии создания, при всей уникальности и неповторимости каждого человеческого существа, люди обладают реальным единством, общностью духовной жизни, принимаемой в Его Церкви – собиранием всех верующих во Христа в Его единое Тело. Они наделены единой благодатью творческой славы и ответственностью за ее осознание, принятие и хранение как божьего дара, совестью, свободой, верой, разумом, любовью. 
Соборность как реальное единство, духовное единосущие всего человечества, означает, что каждый человек, будучи уникальным самобытным, самодеятельным, самодержавным, самоопределяющимся, ответственным субъектом свободы, в то же время неразрывно в благодати Святого Духа связан как с каждым другим человеком, так и со всем человечеством, как с различными социальными общностями людей, так и со своей страной, культурой и миром своего народа. Эта связь с необходимостью предполагает ответственность личности не только за себя и своих ближних, но и за дальних. Концепт соборности положен в основание русской идеи как выражение духовно-нравственного, культурно-национального идеала русского народа [см.: 2; 7; 8; 11; 12; 15]. Он является выражением ценностно-смыслового ядра русской культуры и единства русского мира в их уникальной самобытности и универсальности.
Принятие онтологического содержания и духовно-нравственных ценностей православной веры в качестве оснований русской этно-культурной идентичности, определило основные личностные качества характера и духовно-нравственного идеала русского человека. Это: самобытность, совестливость, великодушие, духовное постоянство (терпение), упорство, любовь к правде, справедливости, здравый смысл, чувство братства всех людей, бесстрашие перед неизвестностью (знаменитое русское «Авось!»). 
Единство и совпадение ценностно-смыслового поля русского мира с ценностно-смысловым полем православной веры и мировоззрения делает русскую культуру культурой дара, а русский мир и дух его обитателей – безграничными. Они не знают территориальных ограничений, т.к. русский мыслит весь мир как единое Божие творение, мир Божий, населённый людьми-братьями. Такому мировосприятию русского человека способствует и то, что самоназвание «русский, русские» (от свет, светлый), свободно от территориально-политических образных ассоциаций, которые привязывали бы носителей русской идентичности только лишь к земле их отцов и предков. Кроме того, безграничности самосознания русских способствует и сама территория России, границы которой трудно представимы. Мысля человека, в первую очередь, как Божье творение, русский человек ведёт своё родство от Бога живого, воспринимая всех людей своими братьями, едиными и духовно равными между собой. 
Это позволяет говорить о русском мире как понятии, выражающем способ организации духовной, культурной и социальной жизни людей, говорящих и мыслящих на русском языке и сознательно живущих благодатью славы Божией. Это придает ему реальную универсальность, делает действительно значимым для осознания культурно-этнической идентичности и реализации духовного единства русских людей, всех людей, причастных и причисляющих себя к русскому миру – живому миру культуры дара живоначальной славы Слова Божиего. 

Список использованной литературы

1. Библия: Ветхий и Новый Завет.
2. Анисин А. Л. Основания и пути становления соборности в русской духовной жизни / А.Л. Анисин. - Тюмень, 1997. – 162 с.
3. Безлепкин Н.И. Философия языка в России: К истории русской лингвофилософии / Н.И. Безлепкин. - Санкт- Петербург, 2002. – 272 с.
4. Георгиева Т.С. Христианство и русская культура / Т.С Георгиева. - Москва, 2001.- 239 с.
5. Гулыга А. В. Русская идея и ее творцы / А. В. Гулыга. - Москва, 1995. – 671 с.
6. Диденко Мария. Тягнибок предложил ввести уголовную ответственность за использование русского языка / Диденко Мария // РИА «ФедералПресс». – 2014, 25 февраля. - http://world.fedpress.ru/news/russia_and_cis/1393326462-tyagnibok-predlozhil-vvesti-ugolovnuyu-otvetstvennost-za-ispolzovanie-russkogo-yazyka.
7. Лосский, Н.О. Характер русского народа / Н.О. Лосский. – Франкфурт-на-Майне, 1957. – 158 с.
8. Маслин М. А. Русская идея / М. А. Маслин. – М.: Республика, 1992. – 501 с.
9. Панарин А.В. Искушение глобализмом / А.В. Панарин. – Москва, 2003. – 416 с.
10. Платонов О.А. Соборность – одно из главных понятий Святой Руси / О.А. Платонов. – Москва, 2003. – 218 с.
11. Русская идея: Сборник произведений русских мыслителей // Русская идея. – Москва, 2004. – 410 с.
12. Русская цивилизация и соборность: Сборник статей // Русская цивилизация и соборность. – Москва, 1994. – 370 с.
13. Русский мир. [Электронный ресурс] /.Русский мир - https://ru.wikipedia.org/wiki
14. Русский обозреватель. Тягнибок призывает запретить русский язык на Украине. // Русский обозреватель. – 2014, 22 февраля. - http://www.rus-obr.ru/days/29655.
15. Снычев И. Митрополит. Русь Соборная / И. Снычев. Митрополит. - Санкт- Петербург, 1995. – 507 с.
16. Снычев И. Митрополит. Самодержавие Духа / И. Снычев. Митрополит. - Санкт- Петербург, 2002. – 200 с.
17. Тишков В. А. Русский мир: смысл и стратегии / В.А.Тишков.  - Москва, 2007. – 279 с.

СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ КОННОТАЦИИ УЗУАЛЬНЫХ СЛОВ
В СОПОСТАВИТЕЛЬНОМ КОНТЕКСТЕ
Л.Р. Савченко, г. Харьков (Украина)

Люди, говорящие на одном языке, иногда перестают понимать друг друга, а слова, которые они используют, приобретают разные смыслы. В ситуации конфликтов эта особенность проявляется особенно ярко. Так, обнаруживаются различия в восприятии слов «русский» / «русские» и «россиянин» / «россияне» людьми, живущими в России, и русскоязычными украинцами. Для украинцев слово «россиянин» / «россияне» имеет значение «гражданин / граждане России», т.е. граждане другого государства, поэтому словосочетания типа российский журналист, российский инженер, российский специалист кажутся им стилистически нейтральными. К тому же в украинском языке смыслы русский и россияне вообще не различаются: во всех случаях «работает» одна и та же словообразовательная мотивация: Росія → російський, а дифференциация этнонима росіянин и общего имени росіяни происходит в контексте. 
Современные жители России (особенно жители Санкт-Петербурга) предпочитают использовать слово русский /русские (журналисты, учителя, инженеры), а слово российский в этом контексте кажется им неузуальным: «мы так не говорим. Более того, неоднозначность соотношения значений этих слов находится в «светлом поле сознания» значительного количества жителей России. Об этом говорят заголовки интернет-публикаций: «Мы – русские или россияне?»; «Русские против россиян», «Мы русские, а не россияне!»; «Мы не россияне, мы РУССКИЕ!», – поют барды и рэп-исполнители, а в социальных сетях появляются группы с таким же названием: «Не Россиянин, а РУССКИЙ». Здесь же, в «сетях» это противопоставление обнаруживается в содержании политических манифестов различных российских партий». Перед нами, с одной стороны, – проблема этнической, национально-культурной или гражданской идентификации, а с другой, – проблема смысла, поскольку люди, говорящие на одном языке, устанавливают значения слов в рамках разных представлений о мире. Представим семантику слов русский / русские // россиянин / россияне с учетом этих особенностей.
В словарном определении слово русские (люди) обозначает народ и представителей этого народа. В свою очередь, слово народ многозначно и обозначает как население страны, так и нацию, а также трудовую массу жителей страны [1, с. 597]. Так что слово русский может характеризовать человека и по национальности, и по месту жительства, и по причастности к большинству. Слова россиянин / россияне / российский актуализируют иной план: россияне – ‘жители, граждане России’, а российский – 'имеющий отношении к России’. Слова россиянин/ россияне в современном русском языке претерпели определенную стилистическую трансформацию. В «Малом академическом словаре русского языка» эти слова представлены как устаревшие и поэтически-высокие [3: Т. 3, с. 224], а в «Большом толковом словаре» под ред. C.А. Кузнецова такой пометы они уже не имеют [1, с. 1129]. Как показывает неавторитетный в академическом смысле источник – «Словарь демократического новояза и эвфемизмов», размещенный в Интернете, – восприятие этого слова нейтральным так и не стало.. Ср.: «Россияне — слово, начавшее активно употребляться в эпоху правления Б. Н. Ельцина. Обозначает всех граждан России, независимо от их национальности. <…>Россияне — это эвфемизм, который призван скрыть неразрешённые в российском обществе противоречия в области межнациональных и межрелигиозных отношений. <...> Это слово практически всегда употребляется по отношению к Русским людям, составляющим подавляющее большинство населения России. Любой представитель национального меньшинства «россиянином» себя никогда не назовёт, а с другой стороны в угоду толерантности и сохранению межнационального мира и согласия национальную принадлежность такого человека либо обойдут стороной, либо честно укажут: татарин, чеченец, тувинец, якут и т. д.» [3]. Как видим, в этом словаре меньшинству в качестве гражданской идентификации навязывается национальная идентификация большинства. Значение гражданин, непосредственно связанное со словом россиянин, отвергается вместе с идеей гражданского равенства. Отсюда следует особая значимость причастности русскому народу, но не гражданскому обществу.
Не исключено, что протест русских против именования их словом россиянин связан с отсутствием в этом слове важного дополнительного смысла, который интуитивно ощущается в слове русские, но не фиксируется словарями. Такие интуитивно воспринимаемые смыслы, связанные с ассоциативно-фоновым знанием носителей языка о свойствах или проявлениях обозначаемой реалии, называют коннотациями. Коннотативные смыслы дополняют лексическое значение слова различными прагматическими компонентами, том числе оценочными, социально-речевыми и стилистическими. Так, коннотацией слова русские может быть смысл «особое единство людей». 
Сформулированная таким образом коннотация содержательно неоднозначна, а ее интерпретация зависит от точки зрения говорящего, точнее, от того, носителем какого мировоззрения он является. Чувство особенности и неповторимости собственного народа может испытывать человек любой национальности, имеющий представление об ином народе и иной национальности, а вот представление об исключительной роли своего народа дано не каждому. Номинация русские включает и этот мотив, что делает ее семантически более ёмкой. 
Чувство приобщённости к русской культуре, русскому образу жизни, русскому мироощущению, к определенному культурно-цивилизационному типу, наконец, считается достаточным основанием для самоидентификации человека в качестве русского. В этом случае слово русский обозначает не национальность, как чаще всего его воспринимают украинцы, но культурно-цивилизационную принадлежность человека. В национально-патриотической словесности, доминирующей в политическом пространстве современной России, единство людей, приобщенных к русской культуре, считается доминантным смыслом, который реализуется в идее Русского мира. 
Слово российский – как производное от слова Россия – приходит в русский язык еще в XVI веке. С введением в 1713 году указом Петра I официального имени Российская империя это слово, как и слово россияне, активно используется более ста лет. Пик употребления этих слов фиксируется в Национальном корпусе русского языка в 1818-1820 гг. Затем следует спад, который продолжается вплоть до 90-х гг. XX в. Общей закономерностью, связанной с активным употреблением этих слов, является установка на государственное строительство по западному типу. В современной России слово россиянин / россияне, включающее идею гражданства (членства в гражданском обществе), связывается с либерально-демократической идеологией, которая в сравнении с предшествующим периодом 90-х гг. занимает периферийную позицию. В свою очередь, в российской национал-патриотической словесности слова либерал и либеральный, как и некогда слова демократ и демократический, приобретают негативное оценочное значение. 
Смысл «гражданин», входящий в структуру значения слов россиянин /россияне, обнаруживается и в словах украинец, немец, болгарин и т. п., а вот смысла «принадлежащий к определенному миру» и коннотации «особый» в отношении этого мира – нет ни в одном из этих слов. Все эти обстоятельства делают употребление слова русские в некотором смысле «лукавым»: будучи неоднозначным, оно претендует и на смысл «гражданство», и на смысл «культурное единство», и на смысл «особый мир», и на смысл «принадлежность к народу, нации», создавая условия для различных манипуляций. Эти семантические и прагматические нюансы отражаются и в системных языковых характеристиках слова.
Субстантивированное прилагательное русский/русские является усеченной формой словосочетания русские люди. Это словосочетание обнаруживает некоторую особенность, состоящую в почти уникальной сочетаемости слова русский/русские со словом люди. Как правило, прилагательные, называющие национальность, не сочетаются со словом человек, а в русском речевом обиходе не принято говорить немецкий человек / немецкие люди, английский человек / английские люди или датский человек / датские люди, но немец/немцы, англичанин/англичане, датчанин/датчане и т. д. и т. п. Типовая сочетаемость русских прилагательных со словом люди оставляет позицию определения для слов с качественной семантикой. Так, мы говорим о молодых и старых, злых и добрых, деловых и ленивых, простых и знатных, бедных и богатых, новых людях, обычных людях, своих людях, наконец. 
Если же проследить сочетаемость номинации русские люди или же русские с определениями, то можно отметить ее семантические ограничения. Так, например, слово рядовой очень редко, но все же сочетается со словом россиянин. А вот слово русский избегает такой сочетаемости: выражение рядовой русский кажется странным. Эта странность предопределяется наличием коннотации (особый), оценочный потенциал которой входит в противоречие с семантикой «ряда» (рядовой). В логике этого отношения получается, что русский – это нерядовой человек. В свою очередь, нерядовой – это и выдающийся, и необычный, и чрезвычайный, и экстраординарный. Можно уточнить содержание этой коннотации как «особенность», «исключительность» русских, с одной стороны, и «русскость» как самобытность русского человека, – с другой. 
Выделение коннотации «русскость» поддерживает устойчивое выражение «истинно русский». В различных контекстах Национального корпуса русского языка [4] «истинно русскими» предстают: общие категории – человек, тип; имманентные свойства – гений, ум, стиль; представители определенных профессий или социальных групп – художник, поэт, писатель, артист/ православный банкир, русский интеллигент 2-й пол. ХХ в.; выразители гражданских чувств – патриот; сферы жизни – быт, ценностные установки – культ. Здесь же фиксируются внешние признаки поведения «истинно русского человека», как, например, наплевательское отношение к жизни, непривязанность к месту (кочевничество, странничество, бродяжничество), безуютность жилья, пристрастие к пьянству и т. п., так и его глубинно-духовное измерение – «всеохват», душевное переживание (сердечная боль) и бесконечный поиск в отсутствие ощутимого результата. Так или иначе, «русскость» понимается как особое качество русских. 
Эксплицировать содержание «особенности» и «русскости» как типологического свойства абсолютно всего, что имеет отношение к русскому человеку, – задача непростая: содержание этой коннотации мистифицируется, представая неким таинством, требующим проникновения в глубины души и сердца русского человека, его истории, культуры. Широчайшая сочетаемость слова русский со словами абстрактной семантики является тому подтверждением: русский вопрос, русская душа, русское воззрение, русский характер, русская философия, русская самобытность, русская ментальность, русская правда, русская воля, русский подвиг и т. д. и т. п. 
Четыре слова – Русь, Россия, русские, россияне – именуют единый культурно значимый смысл, представленный в словаре Ю.С. Степанова «Константы русской культуры». Такие культурно значимые смыслы определяются как концепты и включают в свой объем: понятия, лежащие в основе значения слов; связанные с ними образы; напластования исторической, культурной и других видов информации, которая влияет на представления людей о мире и о себе. Иными словами, концепт отражает всю полноту знаний о той или иной реалии. Известно, что концепты органически связаны с определенными ценностями, которые переживаются членами языкового сообщества. Ценностный план таких смыслов может меняться: ослабевать, усиливаться или же претерпевать определенные модификации. Этот меняющийся план и отражают коннотации слов, вовлеченные в смысловой континуум концепта.
Два слова, входящие в объем этого концепта, – Русь и Россия, связанные с разными ценностными планами, обладают мощными историко-культурными коннотациями. Слово Русь включает смыслы: Русская земля, Русь Святая («богоизбранная»), Русские люди /этнос, Русское (Московское) царство, и т. д. и т. п. Слово Россия обнаруживает собственные коннотации и ассоциации: Великая империя/держава, российское самодержавие, российские просторы, российский флот, российский флаг, российский гимн, российская власть т. д. и т. п. Представления об исторических и культурных ценностях в большей мере тяготеют к слову русский, а ценности государственного устройства и государственной организации – к слову российский.
Известно, что языковые коннотации не имеют формы, они суггестивны, так что экспликация их смыслов всегда может быть оспорена. В свою очередь, коннотативные означаемые являются своеобразными «фрагментами идеологии» (Роллан Барт). Благодаря коннотативным означаемым, принадлежащим денотативной системе, идеологические смыслы объективируются («натурализуются»), а язык наделяется особой властью. Ценностные коннотации формируются в разных типах словесности. С одной стороны, это официальная словесность, определившая, например, ценностные приоритеты России XIX века в известной формуле – «самодержавие, православие, народность». С другой, – философско-религиозная словесность, органически связанная с мифологемой – концептом – символическим смыслом «Русской идеи» как мировоззренческой установки. «Русская идея» утверждается в противопоставлении или сопоставлении с Западом – извечным конкурентом и идеологическим соперником России, отношения с которым определяются отношениями обоюдной «негативной комплиментарности» (Л. Гумилев). По своей сути русская идея представляет конгломерат представлений, формировавшихся более двух столетий, которые утверждают ценностную значимость определенных смыслов. Вся русская аксиология – пространство двоящихся и не всегда прозрачных по сути смыслов: «правда–истина» и «правда–справедливость», «свобода личности» и «воля человека», «коллективизм» и «соборность», «тоталитарность» и «целостность», «всемирная отзывчивость» и религиозная ортодоксия. 
В этом ряду особо выделяется соборность как принцип духовного существования единства, часть которого значима только в соотношении с «целым». Гипертрофия признака «русский» затемняет в идее человека план, связанный с понятием личности как «отдельным человеком в обществе» [3, Т. 3, c. 192]. Слабая укоренённость понятия личность в коллективном сознании русского народа [5, c. 207, 208] и ситуативное отторжение значимости «гражданства» создает благоприятную почву для неоднозначных воплощений «Русской идеи».
Русское аксиологическое пространство отличается сосуществованием разных планов утверждения ценностей – серьезного, иронического, профанического, исторического и т. п. Как и любая ценностно значимая идея, «Русская идея» может профанироваться, будет ли это советский агитпроп или пресловутый «Русский мир», утверждаемый в границах других стран. Такая идея может также стать предметом иронического отстранения и даже стёба. Известная противоречивость русской души, русской идеи и русского отношения к человеку рождает перманентную опасность подмены. Самый страшный ее вариант – подмена смыслов «Русской идеи» политическими технологиями построения «Русского мира», манипулятивная подгонка абстрактных смыслов к реалиям конкретной жизни и языческая материализация слова.

Список использованной литературы

1. Большой толковый словарь русского языка [гл. ред. С.А. Кузнецов]. – СПб.: Норинт, 1998. – 1536 с.
2. Национальный корпус русского языка / [Электронный ресурс]. –Режим доступа: http://www.ruscorpora.ru/
3. Словарь русского языка: в 4 т. / [под ред. А. П. Евгеньевой]. – М.: Русский язык, 1981–1984; Т. 2: К –О. – 1986. – 736 с. Т. 3: П–Р. – 1983. – 750 с.
4. Толковый словарь демократического новояза и эвфемизмов: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.xpomo.com/ruskolan/liter/slovnik.htm свободный. — Загл. с экрана.
5. Уфимцева Н.В. Археология языкового сознания: первые результаты// Язык, Сознание, Культура. / Сборник статей [под ред. Н.В.Уфимцевой, Т.Н.Ушаковой]. – М.–Калуга: Эйдос», 2005. – 400 с.

КОНФЛІКТНІСТЬ ІДЕНТИЧНОСТЕЙ ЯК ХАРАКТЕРНА РИСА ПОЛІТИЧНОЇ КУЛЬТУРИ СУЧАСНОЇ УКРАЇНИ 
Л.П. Непіпенко, м. Харків (Україна)

Реалією сучасної України є територіальна неоднорідність суспільства з яскраво вираженими конфліктами ідентичностей, що підтверджує загальновизнаний факт обумовленості національної політичної культури соціокультурними, національно-історичними, релігійними, національно-психологічними традиціями, звичаями, стереотипами, міфами, настановами тощо. Звідси вивчення політико-культурної фрагментації українського суспільства сприятиме кращому поясненню закономірностей політичних процесів, що відбуваються, та прогнозуванню можливих шляхів їх розвитку.
Слід вказати на відсутність комплексного дослідження зазначеної проблеми, хоча окремі сутнісні її аспекти знайшли висвітлення у численних публікаціях, присвячених розкриттю конфліктного потенціалу етнонаціонального розвитку України, з’ясуванню складності процесів націє- і державотворення у контексті національної та релігійної ідентичності її громадян [див.:1].
Будучи складовою духовної культури суспільства, політична культура є системним утвором, що визначає і поєднує у собі особливості діяльності політичних інститутів, ідеологічні настанови, національну ментальність, суспільно-політичну поведінку людей, їхню політичну свідомість. Серцевиною політичної культури нації є усвідомлення необхідності власної держави, та уявлення про її ідеал, тобто найкращі, з національної точки зору, форми державного устрою і правління, функції держави в суспільстві. На особистісному рівні політична культура виявляє себе у світоглядних компонентах (знаннях, уявленнях, поглядах, ідеях, стереотипах, ілюзіях, упередженнях, міфологемах, що мають політичну спрямованість), пізнавальних орієнтаціях (істинних і хибних), емоційному ставленні до суспільно-політичного життя (почуттях прихильності, симпатіях чи антипатіях до політичних об’єктів, лідерів, діячів), нормативно-оціночних (ідеалах, судженнях, думках стосовно політичної сфери життя, її морально-етичної стороні) та практично-поведінкових елементах. Будучи пов’язаною з реалізацією і вираженням інтересів, політична культура знаходить вияв в усіх сферах людської діяльності.
На формування і розвиток української культури вирішальний вплив мала тривала колоніальна залежність країни, входження окремих її частин до складу різних держав. Як наслідок, в країні на глибинному рівні відбувається зіткнення різних ідентичностей (внутрішнього відчуття приналежності до певної соціокультурної спільноти, вкоріненості подібності до неї і відмінності від інших [2, с. 254]), обумовлених етнічними, мовними, історико-регіональними, політичними, ментальними відмінностями. 
Сьогодні різні цивілізаційні, соціокультурні ідентифікаційні системи координат окремих частин України, відсутність єдиної ідеології з більш-менш збалансованим (хоча б на мінімальному рівні) сегментом прихильників у всіх регіонах підтверджують результати соціологічних опитувань громадян [3, с. 53–58; 4, с. 12; 5, с. 159–163; 6, с. 65–68]. Пістрява історико-етнографічна структура країни, різна історія заселення, соціальної динаміки і політичного підпорядкування її регіонів, розкол ментальності соціуму значно впливають на процес сучасного державотворення. При цьому суть кризи національної ідентичності полягає саме у відсутності плюралізму в якості сумісності позицій і домінуванні суперечливих, не пов’язаних між собою елементів саморозуміння і самототожності [7, с. 208]. Українське суспільство є неоднорідним у етнокультурному, соціально-економічному, політичному вимірах, з досить стійкою територіальною ідентифікацією, багаторівневою структурою регіональних інтересів і цінностей, особливостями політичних субкультур по осях «Схід – Захід», «Північ – Південь». Саме у регіональних позиціях у концентрованому вигляді збіглися економічні, соціальні, мовні, конфесійні та геополітичні проблеми. Існування «регіональних конфліктних політичних субкультур» наочно демонструють парламентські і президентські вибори 1994, 2002, 2004, 2006, 2010, 2014 рр., трансформації кінця 2013 – 2014 рр., що стали каталізатором втрати Україною Криму, трагічних подій 2 травня 2014 р. у Будинку профспілок в Одесі, воєнного конфлікту на сході країни...
Науковцями відмічається наявність антагонізму між панівними на Заході країни сциентично-технократичними пріоритетами розвитку та гуманістично-духовними цінностями, притаманними Сходу [8, с. 50]. У суцільно україномовних західних областях, де значну частину етнічного складу становлять західні слов’яни, превалює психологія індивідуального господарювання і підприємництва, більшою мірою поширені західноєвропейські політичні й культурні цінності з орієнтацією особи на саму себе у вирішенні питань, з розумінням та сприйняттям держави як засобу для досягнення своїх первинних цілей, з традиціями спілок, товариств, громад. Це є наслідком збереження прадавніх рис автентичної української культури, її збагачення за рахунок зв’язків з країнами Центральної Європи. Навпаки, у Південно-Східній і переважно україномовній Центральній Україні, що історично є основним регіоном розселення українського етносу, щонайменше розбавленого інонаціональними елементами, з давніми й широкими економічними, культурними та сімейними зв’язками з Росією і Білоруссю, традиції приватного підприємництва значною мірою стерті революційно-соціалістичними перетвореннями, тому ідеї ринкової економіки сприймаються тут з пересторогою. Особливою етно-ментальною специфікою відрізняється південно-східний регіон і Крим. В цій традиційно промисловій зоні країни переважають політико-культурні та соціально-економічні цінності робітничого класу. Порівняно з іншими регіонами України етнічний склад населення тут найбільш різноманітний. Його репрезентує, поряд з українцями, великий відсоток росіян та представників південних народів. Тут переважає російськомовне населення з традиційно історичною, економічною, культурною та сімейно-родинною орієнтацією на Росію. У цілому російсько-общинний менталітет Східної України, що є наслідком тривалого перебування східних регіонів у межах російської імперії, характеризується орієнтацією на служіння державі, превалюванням общинно-соціалістичних ідеалів, тяжінням до авторитарних методів управління. В східних регіонах, де національна ідея так і не стала за роки незалежності головною у масовій свідомості, дає взнаки і ще одна спадщина радянського минулого – комплекс меншовартості українців.
Специфічну рису політико-культурних реалій сучасної України являє собою наявність різних типів ідентичності у розумінні права, яке принципово по-різному сприймається громадянами з західною та східною ментальністю [9]. Якщо західний тип ґрунтується на антропоцентричному, ліберальному підході до права, яке розуміється в аспекті людини «як експлікація особистісного начала, внутрішньо притаманних йому нормативно ціннісних принципів (перш за все свободи)», як свобода, реалізована людиною у соціумі, то східний тип підходить до права виключно з позицій держави [9, с. 149; 10, с. 51–52;]. У східній ментальності держава уявляється первинною щодо права, як виключне джерело і причина права, тому свобода не розуміється вихідною передумовою життєдіяльності людини, одвічно притаманної індивіду. Право тут збігається з протилежною свободі необхідністю, яка розуміється як неможливість самовизначення, неминучість підкорення вчинків індивіда зовнішнім умовам, тобто державі, її законам, навіть якщо вони ворожі його волі та інтересам. Тим самим «акцент у розумінні права зміщується у бік імперативності (владної загальнообов’язковості), примусу, що виходить від держави» [9, с. 150].
Багатовекторність ідентичностей в Україні підживлюється різноплановою релігійною ідентичністю та її складовою – конфесійною ідентичністю [див.: 2, с. 255, 256; 11, с. 37;], що характеризується наявною виразною регіональною і політико-культурною специфікою найбільших церков країни, що поруч з поділом українського православ'я також є гальмом консолідації нації, що реально загрожує стабільному розвиткові суспільства. Так, здебільшого вплив УПЦ (МП) поширюється на Схід та Південь країни, УПЦ (КП) – на Київ та Центр, римо- і греко-католицької, протестантської церков та УАПЦ – на Захід і частково – Центр. На думку фахівців, релігійний чинник у частині випадків зумовлює скоріше роз’єднуючи, дезінтегративні процеси, аніж інтегруючі: так, розкол у православ’ї «диференціює суспільство навіть більше, аніж політичні чинники» [12, с. 50]. Наявність трьох православних церков у країні є виразним символом внутрішньої деконсолідованості України, її політико-культурної фрагментованості, етнокультурної маргінальності, світоглядної полярності, існування (а іноді, навіть, протистоянням) різних цивілізаційних типів [див.: 13; 14]. Зокрема, якщо у західних регіонах сильні європейські індивідуалістичні начала греко-католицького впливу, відчуття свободи як найвищої цінності, віддається перевага партикулярним критеріям, елітизмові та самоорганізації на основі індивідуалізму, то у центрі та східних регіонах переважають колективістські православно-слов’янські цінності егалітаризму та етатизму [19].
Не викликає сумніву, що церковні організації є одним з істотних чинників національної безпеки України, оскільки здатні впливати на зростання регіональних й етнічних сепаратистських настроїв; стати загрозою для збереження стабільності і громадського спокою населення за умов відповідної політики зацікавлених сторін, бути загрозою територіальній цілісності держави; давати можливість зовнішнім силам втручатися у внутрішні справи держави через церковні канали (йдеться, перш за все, про церкви з центрами за кордоном); впливати на електоральні уподобання і прояви протестного потенціалу в суспільстві, стати засобом маніпуляції свідомістю людей (зокрема, в очах влади різко зростає цінність УПЦ (МП), коли йдеться про зміцнення економічних і політичних зв’язків з Росією, навпаки, цінність УГКЦ і РКЦ підвищується, коли мова заходить про європейський вибір України); підривати авторитет країни на міжнародній арені у процесі просування власних інтересів; бути чинником руйнації традиційних соціальних зв’язків; привносити за допомогою власних інформаційних каналів чужі цінності та забезпечувати відтік за кордон стратегічної інформації. Зокрема, за даними соціологічних досліджень та за висновками аналітиків, Московський патріархат сьогодні є потужною політичною та ідеологічною структурою російської держави. Він активно обслуговує геополітичні інтереси останньої, допомагає московським владними структурам маніпулювати свідомістю мільйонів громадян країн СНД, зокрема й на парламентських та президентських виборах. Більш того, консерватизм поглядів керівників Московського патріархату навіть перевищує такий у поглядах більшості російських політиків [14, с. 13].
Проблема ідентичності особистості, певних соціальних груп, населення у цілому в політичній культурі суспільства є центральною, адже ідентичність формується на основі політичних, національних, релігійних, етичних пріоритетів та переконань. Уся життєдіяльність людини наскрізь пронизана певними ідеями (політичними, національними, релігійними і т. д.), що дає підстави ідентифікувати її, наприклад, як переконаного (чи ні) націоналіста, комуніста, фашиста, віруючого тощо. Якщо така стрижнева ідея пронизує всю життєдіяльність громадянина, відображає сутність його ідентичності, то очевидно, що він неспроможний від неї відмовитися. Про це, зокрема, свідчать оцінка діяльності історичних постатей, ставлення до історичного минулого, його інтерпретація у контексті політико-ідеологічних протистоянь [див.: 15]. Зокрема йдеться про виступи і політичні спекуляції навколо меморіалів і пам’ятників Катерині ІІ в Одесі, С. Бандері – у Львові, князю Потьомкіну в Миколаєві, навколо таємничого зникнення Пам’ятного знака воякам УПА у Харкові; кампанії, присвяченої пам’яті жертвам голодоморів; навколо присвоєння Президентом В. Ющенком у січні 2010 р. звання Героя України С. Бандері, низка конфліктних ситуацій навколо святкування Дня Перемоги 9 травня 2011 р. у Львові, знищення пам’ятників Леніну (так званий «ленінопад» 2014 р.), тощо.
Таким чином, ідентичність охоплює собою сприйняття, уявлення, образ «я» і «ми» у світі, базові цінності, у тому числі з приводу визнання/невизнання «спільної історичної долі», можливостей розробляти й реалізувати спільні проекти, а також статусні, етнічні, мовні, культурні, конфесійні, регіональні різновиди ідентичностей, котрі утворюють систему громадянської консолідації, сприяють державному самовизначенню громадян. Ідентичність, як і сама політична культура суспільства, характеризується відносною стабільністю, адже формується, збагачується та модифікується під впливом низки обставин: географічних, історичних. національних, конфесійних, соціально-політичних, геополітичних, економічних, внаслідок суперечливих, складних і неоднозначних дій і взаємодій індивідів, соціальних груп, етносів, націй, людства. 
Особливістю ціннісної ідентифікації України є «феномен внутрішньої української двовекторності», адже країна «у цивілізаційному і культурному відношенні є і європейською і євразійською державою» [16, с. 75]. Нажаль, в умовах сьогоднішньої політики геополітичного лавірування країни недооцінка ролі політико-культурного чинника, тривалих історично складених економічних, етнічних, культурних, зв’язків з Росією, закріплених на ментальному рівні, спровокувала та багато в чому пояснює результати кримського референдуму з наступним фактом втрати Україною частини своєї території, трагічні події в Одесі 2 травня 2014 р., воєнний конфлікт на терені Луганської та Донецької областей тощо. Можна без перебільшення стверджувати, що перебороти суспільну дезінтеграцію в сучасній Україні неможливо без подолання існуючої конфліктності ідентичностей в її політичній культурі, яка набула характеру трагічних форм протистояння на регіональному рівні.

Список використаної літератури

1. Воропаєва Т. Формування національної та релігійної ідентичності громадян України (1993 – 2010 рр.) [Електронний ресурс] / Т. Воропаєва. – Режим доступу: http://www.etnolog.org.ua/index.php?option=com_content&task=view&id=107; Кисельов С. Національна ідентичність українців. Дилема культурного і соціально-політичного [Текст] / С. Кисельов // Політичний менеджмент. – 2003. – № 2. – С. 31 – 40; Козловець М.А. Українська державність як чинник національної ідентифікації [Текст] / М.А. Козловець // Практична філософія. – 2012. – № 2. – С. 51 – 59; Кривицька О. Конфліктний вимір етнонаціонального розвитку України [Текст] / О. Кривицька // Політичний менеджмент. – 2005. – № 2. – С. 24 – 37; Матета О. Особливості етнокультурної маргінальності в Україні: теоретичний аспект [Текст] / О. Матета // Людина і політика. – 2004. – № 3. – С. 9 – 13.; Нагорна Л.П. Політична культура в Україні в контексті національної безпеки [Текст] / Л.П. Нагорна // Політологія. Етнологія. Соціологія: Доповіді та повідомлення ІІІ Міжнародного конгресу україністів (26 – 29 серпня 1996 р.). - Х.: Око, 1996. – С. 264 – 268; Нагорна Л. Поняття «національна ідентичність» і «національна ідея» в українському термінологічному просторі [Текст] / Л. Нагорна // Політичний менеджмент. – 2003. – № 2. – С. 14 – 29; Палій Г. Формування української політичної нації // Політичний менеджмент. – 2003. – № 1. – С. 93 – 101; Палій Г. Становлення єдиної національної ідентичності в Україні. Вплив регіональної специфіки [Текст] / Г. Палій // Політичний менеджмент. – 2005. – № 2. – С. 38 – 45; Татаренко Т. Регіональний чинник у формуванні політичної ідентичності [Текст] / Т. Татаренко // Політичний менеджмент. – 2009. - № 4. – С. 51 – 60; Черниш Н. Україна, Схід і Захід: регіональні особливості в оцінці політичних процесів [Текст] / Н. Черниш // Там само. – С. 301 – 305.
2. Ровенчак О. Трансформація культурних та релігійних ідентичностей і практик на прикладі української міграції до Польщі [Текст] / О. Ровенчак // Соціальна психологія. – 2012. - № 1-2. – С. 253 – 263.
3. Єленський В. Духовний супровід у Збройних силах України: дискусії і перспективи [Текст] / В. Єленський // Людина і світ. – 2001. - № 11-12. – С. 2 – 8.
4. Михальченко М. Чи можлива колоніальна політика в соціалістичних федеративних державах? [Текст] / М. Михальченко // Політичний менеджмент. – 2009. - №4. – С. 3 – 13.
5. Мороз А. Світоглядні орієнтації молоді в контексті євроінтеграційної політики України [Текст] / А. Мороз // Політичний менеджмент. – 2009. - №4. – С. 158 – 164.
6. Пивоваров Ю. Чинники суспільно-політичної активності громадян України в дискурсі «розкол/розмежування» [Текст] / Ю. Пивоваров // Політичний менеджмент. – 2009. - №4. – С. 61 – 71.
7. Козловець М.А., Слюсар В.М. Сучасний світовий порядок: від конфліктності до толерантності [Текст] / М.А. Козловець, В.М. Слюсар // Практична філософія. - 2008. - № 1. - С. 205 - 210.
8. Лутай В. Про філософсько-синергетичну парадигму українського «руху на випередження» [Текст] / В. Лутай // Вища освіта України. - 2005. - № 1. - С 45-53.
9. Пристенский В.Н. Западная ментальность и проблема инокультурного восприятия права [Текст] / В.Н. Пристенский // Социально-гуманитарные знания. 2009. - № 1. – С. 141 – 152.
10. Павленко П. Імпорт релігійних потоків і національно-релігійні традиції в Україні [Текст] / П. Павленко // Релігійна панорама. – 2010. - № 12. – С. 51 - 55.
11. Грабовська І. Релігійна ідентичність українських громадян та соціокультурні трансформації // Українознавство. – 2011. - № 15. – С. 38 – 39. [Електронний ресурс]. – Режим доступу: http://papers.univ.kiev.ua/ukrainoznavstvo/articles/Religious_identity_of_the_Ukrainian_citizens_and_socio_cultural_transformations_17826.pdf
12. Климов В. Проблеми і шляхи толерантизації міжконфесійних відносин [Текст] / В. Климов // Релігійна панорама. – 2010. - № 12. – С. 49- 51.
13. Матета О. Особливості етнокультурної маргінальності в Україні: теоретичний аспект [Текст] / О. Матета // Людина і політика. – 2004. – № 3. – С. 9 – 13; Яроцький П. Православно-католицькі відносини і проблеми їх толентаризації [Текст] / П. Яроцький // Релігійна панорама. – 2010. - № 12. – С. 60- 61.
14. Бродецький О. «.. Невже тобі лиш не судилось діло». Про ментально-історичні передумови розбрату у православ’ї України [Текст] / О. Бродецький // Людина і світ. – 2004. – № 3. – С. 11 – 14.
16. Сорока Ю. Ставлення до минулого [Текст] / Ю. Сорока // Соціологія: теорія, методи, маркетинг. – 2009. - № 2. – С. 47 – 66.
17. Семенченко Ф.Г. Політичні цінності українського суспільства: екзистенційний вакуум? [Текст] / Ф.Г. Семенченко // Вісник Київського національного університету ім. Тараса Шевченка. Сер. Філософія. Політологія. – 2014. - № 1 (115). - С. 74 – 78.

ВЗАИМОПОНИМАНИЕ В ЭТНО-НАЦИОНАЛЬНОМ ДИСКУРСЕ
С.Н. Омельченко, г. Харьков (Украина)

В социологии, точнее «понимающей» социологии, согласно теории социального действия Макса Вебера, под пониманием имеется в виду «субъективный смысл». В теории коммуникативного действия Ю. Хабермаса понимание и взаимопонимание вплетены в контекст диалога, дискурса, консенсуса. Поскольку смыслы находятся в поле интерсубъективного (межличностного) взаимодействия, а их понимание – это следствие «интерпретирующего постижения», происходящего либо рационально (интеллектуально), либо в результате сопереживания и вчувствования (в эмоциональных связях) [2, с. 41], то актуальным видится их анализ в сфере этно-национальных отношений, культуры и межкультурной коммуникации, что предполагает выявление тех трудностей, которые связаны с достижением взаимопонимания.
Гипотетически можно предположить две версии, обуславливающие трудности взаимопонимания: 1) рассогласования в традиционных коммуникативных практиках, вследствие изменения идеально-типической модели социального мира, и 2) структурный сбой в системе коммуникативного пространства, его сценариях, репертуаре, с последующим когнитивным сбоем (неадекватным восприятием информации) и дисфункциональностью систем.
Для актуализации же потенциала взаимопонимания в дискурсивных практиках важно брать во внимание аспекты, свойственные природе «жизненного мира», – это «мораль равного уважения», о которой писал Ю. Хабермас [8, с. 20], и сценарий, обеспечивающий процесс взаимопонимания. 
Исторически сложившиеся по этническому и религиозному признаку общности играют заметную роль в системе массовой коммуникации, выступая, в большинстве случаев, равноправными субъектами коммуникативного процесса наряду с политическим, экономическими, информационными институтами общества. В демократических обществах их деятельность легальна, не ограничена в праве на распространение и обмен информацией, поддержку своей деятельности и установления межкультурных связей. В процессе их коммуникативного взаимодействия структурируется пространство внутренней и внешней коммуникации, образуя сферу этно-национального дискурса.
В дискурсе, как устойчивой традиции общения с определенным набором коммуникативных стратегий, М.М. Бахтин, И.В. Силантьев и др. выделяют несколько структурных элементов: тело дискурса, представляющее открытое множество высказываний, осуществленных в практике коммуникации [6]; само высказывание [2, с. 245-280] как целостную единицу общения, характеризующуюся такими базовыми свойствами, как информационная, интенциональная и композиционная завершенность; текст [2, с. 282], который носит уже не столько наличный, сколько потенциальный характер; жанр как тип высказывания и дискурсные роли (говорящих, пишущих, слушающих, читающих) [6].
Источниками этно-национального дискурса, как и в политической системе коммуникации, являются: а) масс-медиа, включая электронные и печатные (прессу, книги и т. д.), b) сетевые медиа, выполняющие посредническую роль, свободную от власти, c) организации «третьего» сектора (национально-культурные общества, политические партии, группы давления, волонтеры) и d) власть, в лице ее представительных органов и структур.
Следует признать, что в культуре любого народа вырабатывались и закреплялись традиции коммуникативных практик, основанные на обмене символами, знаками, ценностями. Их воспроизводство для каждого нового поколения означало овладение знаниями и включение смыслового восприятия с целью понимания наследуемого кода и взаимопонимания между членами своей общности. В систему кодифицированных образцов и норм поведения в культуре этносов входило умение общаться, что означало адекватное восприятие и передачу смысловой и оценочной информации, взаимопонимание и обладание коммуникативной культурой. 
Понимание и взаимопонимание, таким образом, традиционно были и остаются феноменами публичности этно-национальных групп и процессов. В условиях преобладания средств массовой коммуникации, с одной стороны, и территориальной разобщенности между представителями этноса – с другой, феномен публичности этно-национального дискурса приобретает массовый характер.
Интернет-площадки упрощают взаимодействие и делают его доступным для разных групп населения, поэтому публичная сфера образует сложное и разнонаправленное пространство коммуникации, со своими подсферами и «структурами жизненного мира» (Ю. Хабермас). Подсфера этно-национального дискурса пронизывает практически все коммуникативное поле. 
В этом пространстве характер коммуникации, по мнению Хабермаса, определяют не актор и не его мотивы, а ситуация коммуникации (диалог) и взаимное согласие, как механизм координации действий. Дискуссии, затрагивающие этно-национальную проблематику, предполагают диалог и равные позиции акторов, с учетом баланса интересов сторон. Но в борьбе за влияние на процесс формирования общественного мнения возможности, а, соответственно, и статусные позиции этно-национальных групп, не являются равноценными. Все чаще в практике дискурса наблюдается не диалог, а принуждение, не консенсус, а давление, что свидетельствует о преобладании в процессе коммуникации политически некорректных установок.
Коммуникативное поведение в ходе обострения социальных (политических, экономических, военных) конфликтов нередко принимает радикальную форму, определяя характер социальных связей в межличностных отношениях и социальных сетях. Коммуникативные интенции участников дискурса выражаются вербально и текстуально, по форме демонстрации бывают информационные, протестные, защитные, провокационные, нейтральные и др. 
Подсфера этно-национального дискурса, в свою очередь, очень чувствительна ко всем проявлениям несправедливости, затрагивающих чувства, ценности, символы, оценки, ограничивающих их деятельность, что вызывает враждебность и недоверие. Так, не признаваемой властями гражданской войне в Украине, гибели тысяч её граждан, сотни тысяч вынужденных мигрантов, предшествовало нивелирование социокультурных и языковых особенностей региональных общностей, казалось бы, составляющих единый народ.
Острый интерес и соответствующую реакцию вызывают проблемы межрасовых отношений (на примере г. Фергюсон, США), противостояния между титульной и нетитульными нациями, микронациями, малыми этносами, субэтносами, суперэтносами, в том числе, сообществ, образованных локально и регионально, со своей самоорганизацией, культурой, языком, бытом, самосознанием, либо же ассимилированных микрообществ, поддерживающих социально-историческую память, язык и культуру своего этноса.
Обостряется внимание и к новостным событиям, где каждый факт дополняется смысловыми коннотациями и возрастает в своей значимости в зависимости от того, чьи интересы – каких групп – затрагиваются. Соответственно, одни и те же новостные факты получают разные оценки и интерпретации: официальные средства информации, в зависимости от контекста, определяют, кому быть героем, а кому таковым не быть, подробно излагают событийную канву, всячески уходя и не показывая действительных причин, скажем, кровавых событий, в то время как коммуникация в «сетях» – «обнажает» противостояние и борьбу за символическое поле, проникая в глубинные пласты культуры, разрушая ценностное ядро будь то этнической, национальной, расовой или языковой культуры общности.
Публичные пространства, используя открытые или закрытые формы дискурсивных практик, превращаются в арену борьбы, и далеки от взаимопонимания и социальной интеграции. А коммуникативное пространство этно-национального дискурса вытесняется политической коммуникацией, прикрывая (игнорируя, лоббируя) интересы определенных этно-национальных или региональных групп. 
Определенные затруднения в процессе коммуникации, по мнению российских исследователей В. Б. Кашкина, И. А. Стернина, Л. И. Гришаевой, М. К. Поповой, Ю. А. Барбашевой [1; 2], связаны со стереотипами, которые упрощают или схематизируют представления, привнося эмоциональный настрой в этно-национальный дискурс. Привычные представления, или эндостереотипы, о представителях иной культуры, которые отражены в анекдотах, литературных образах, фольклоре, языке с соответствующими словесными штампами и предрассудками, ассоциативно вызывают стандартные (некритические) поведенческие реакции. Противоположные им экзостереотипы (О. А. Леонтович) мифологизируют «тело» культуры относительно самой себя [4, с. 240]. Экзостереотипы усиливают проявления этноцентризма в практике коммуникативного взаимодействии, проявляясь в восприятии и оценки других с позиции собственной культуры, жизненные практики которой считаются универсальными, а нормы и ценности – безусловными.
Однако, для процесса взаимопонимания в этно-национальном дискурсе использование социокультурных стереотипов содержит и несомненный позитив: они выполняют роль маркеров в процессе самоопределения и самоидентификации, когда речь идет о категоризации представителей этно-национальных общностей по отдельным существенным для их культуры признакам. Для восприятия стереотипов не требуется особых когнитивных усилий, что помогает соотносить поведение с действующей в социальной группе системой социокультурных норм. Также можно говорить о защитной и регулятивной функциях стереотипов.
Принципы диалога и консенсуса, таким образом, в этно-национальном дискурсе никто не в вправе отменить, хотя прилагаются немалые усилия «перераспределить» и «перекроить» символическое поле, регламентируя квотами, институциональными нормами и правилами. Рекомендации же по поводу доверия и открытости, конструктивности и гибкости, моделирования и выстраивания отношений с властью указывают, скорее, на стремление к взаимопониманию. А сценарий – это сама практика коммуникативного взаимодействия в этно-национальном дискурсе, саморегулируемая, доступная для индивидуального выбора, рационализации и вербализации опыта, понимания границ возможного и необходимого, обеспечивающая интеграцию и диалог в жизненном и культурном пространстве этно-национальных общностей.

Список использованной литературы

1. Барбашева Ю. А. Проявления стереотипов в межкультурном общении (на примере американской, английской и русской лингвокультур) // Филологические науки. Вопросы теории и практики, - No 7 (25) 2013. - часть 1. - С. 33-36 . – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://scjournal.ru/articles/issn_1997-2911_2013_7-1_07.pdf
2. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества / Сост. С.Г. Бочаров, примеч. С.С. Аверинцев и С.Г. Бочаров. – М.: Искусство, 1979. – 423 с.
3. Вербилович О. Теория коммуникативного действия: ключевые категории. // Публичная сфера: теория, методология, кейс стади: Коллективная монография / Научный редактор: Е.Р. Ярская-Смирнова, П.В. Романов М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2013. – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.hse.ru/data/2014/03/04/1333203494/Вербилович_Теория%20коммуникативного%20действия.pdf
4. Взаимопонимание в диалоге культур: условия успешности: в 2-х ч. Ч. 2 / под общ. ред. Л.И. Гришаевой, М.К. Поповой. – Воронеж: Воронеж. гос. ун-т, 2004.
5.  Леонтович О.А. Русские и американцы: парадоксы межкультурного общения: Монография. – М.: Гнозис, 2005. – 352 с.
6. Силантьев И.В. Текст в системе дискурсных взаимодействий // Критика и семиотика., 2004. – Вып. 7. – С. 98-123. – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.nsu.ru/education/virtual/cs7silantev.htm
7. Тер-Минасова С.Г. Язык и межкультурная коммуникация. – М.: СЛОВО/SLOVO, 2000. – 624 с.
8. Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие: Пер. с нем. – СПб.: Наука, 2000. – 380 с.
9. Хабермас Ю. Отношения между системой и жизненным миром в условиях позднего капитализма // THESIS. Весна, 1993. – Т. 1. – Вып. 2. – С. 123 – 136.
10. Хабермас Ю. Публичное пространство и политическая публичность. Биографические корни двух мыслительных мотивов // Между натурализмом и религией. Философские статьи / пер. с нем. М.Б. Скуратова. – М.: Весь мир, 2011. – С. 15–26.

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ИЗУЧЕНИЯ ЭТНИЧЕСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В СОЦИОЛОГИИ И СОЦИАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ
Е.А. Козлова, г. Харьков (Украина)

Проблема становления этнической идентичности сегодня чрезвычайно актуальна. Этническую идентичность можно рассматривать как такую силу, которая способна объединить всех представителей украинского этноса в единое целое, мотивировать их на достижение социально значимых целей и способствовать культурному, интеллектуальному и экономическому расцвету нации. Именно поэтому исследования феномена этнической идентичности и ее особенностей в Украине, активное содействие росту положительной этнической идентичности, а также повышение престижности принадлежности к национально-этнической категории «украинец» должны получить статус приоритетных в социальной политике нашего государства.
Долгое время изучение этнической идентичности находилось на периферии научного анализа, и до сих пор, в современном научном мире идут споры, касающиеся содержания понятия «этническая идентичность».
Родоначальником понятия идентичности можно считать У. Джемса с его концепцией осмысления личностью своей самотождественности, своих границ и места в мире. Джеймс считал, что человек думает о себе в двух плоскостях. Поэтому можно выделять  два аспекта идентичности: 1) личностный аспект, который создает личностную самотождественность; 2) социальный аспект, где формируется многообразие социальных «Я» индивида [3]. В современной психологической литературе рассматриваются два вида идентичности: личностная и социальная. Когда мы говорим о личностной идентичности, то подразумеваем самоопределение в терминах физических, интеллектуальных и нравственных черт индивида. Для выявления личностной идентичности необходимо описание «Я-концепции» – совокупности представлений индивида о себе, сопряженной с их оценкой. Под социальной идентичностью понимается самоопределение себя в терминах отнесения к определенной группе. То есть, социальная идентичность связана со значительно большей степенью соотнесения «своего» Я с группой: это способ организации для данного индивида представлений о себе и о группе, к которой он принадлежит. Как подчеркивает Г.М. Андреева, «социальная идентичность – это скорее то, что индивид делает со своей позиции в социальной структуре, которая определяет его идентичность, чем то, что он думает о своем месте в этой структуре» [1]. Следовательно, социальная идентичность конструируется в ходе взаимодействия, социального сравнения и активного построения социальной реальности.
Важнейшей составляющей социальной идентичности является этническая идентичность. Этническая идентичность – составная часть социальной идентичности личности, психологическая категория, которая относится к осознанию своей принадлежности к определенной этнической общности [8].
В социальной психологии этническая идентичность рассматривается как одна из черт личности, являющейся социальной по своим последствиям. Этническая идентичность – это осознание своей принадлежности к определенной этнической общности и обособления от других этносов. Этничность определяется по ряду объективных показателей: этнической принадлежности родителей, месту рождения, языку, культуре [9].
Этническая идентичность – это сложный феномен, установка личности в отношении самой себя. Поэтому, как и в любой установке, в ее структуре можно выделить следующие компоненты: когнитивный (знания, представления об особенностях собственной группы и осознание себя ее членом); аффективный (чувство принадлежности к группе, оценка ее качеств, отношение к членству в ней) [8]. 
Аффективный компонент этнической идентичности проявляется в этнических аттитюдах. Позитивные аттитюды включают удовлетворенность членством в этнической общности, желание принадлежать ей, гордость за достижения своего народа. Наличие негативных аттитюдов к своей этнической общности включает отрицание собственной этнической идентичности, чувство униженности, предпочтение других групп в качестве референтных.
Некоторые исследователи выделяют ещё и поведенческий компонент. В данном случае поведенческий компонент этнической идентичности понимается как механизм проявления себя как члена этнической группы, «построение системы отношений и действий в различных этноконтакных ситуациях» [4].
В исследовании проблемы этнической идентичности немаловажное значение имеет вопрос об этапах ее формирования. В процессе своего становления этническая идентичность проходит ряд этапов, соотносимых с этапами психического развития ребенка. При этом этническое самосознание формируется несколько позднее, чем другие формы самосознания.
Ж. Пиаже выделяет три этапа в формировании этнической идентичности:
1) в 6–7 лет ребенок приобретает первые, фрагментарные и несистематические, знания о своей этнической принадлежности. В этом возрасте наиболее значимыми для него являются семья и непосредственное социальное окружение, а не страна и этническая группа;
2) в 8–9 лет ребенок уже четко идентифицирует себя со своей этнической группой, выдвигает основания идентификации – национальность родителей, место проживания, родной язык, просыпаются национальные чувства;
3) в младшем подростковом возрасте – в 10–11 лет – этническая идентичность формируется в полном объеме, в качестве особенностей разных народов ребенок отмечает уникальность истории, специфику традиционной бытовой культуры [5].
Другие исследователи, например, И.А. Снежкова, также выделяет три основных этапа развития этнического самосознания [6] . Но если, по Ж. Пиаже, в 10 лет этническая идентичность складывается в полном объеме, то, по периодизации И.А. Снежковой, в этом возрасте заканчивается лишь начальный этап развития этнического самосознания, для которого характерны еще нечеткое осознание детьми общности с людьми своей национальности, немотивированный выбор своей этнической принадлежности, слабые этнические знания. Формирование этнической идентификации происходит по принципу «Я такой же, как окружающие». Однако этот период таит в себе некоторую опасность. Именно в это время закладывается прочная основа для будущих предрассудков и конфликтов. Влияние расширяющегося социального опыта ребенка в возрасте от 6 до 8 лет на его личностное становление иногда приводит к тому, что у детей появляются этнические предубеждения. Другая опасность этой стадии – в развитии отчуждения от самого себя, формирование негативной этнической идентичности. Если ребенок обнаружит, что цвет его кожи в значительно большей степени, нежели его знания и усердие, определяет его ценность как ученика, то ощущение себя недостойным, малоценным может роковым образом отразиться на его характере.
Второй этап развития охватывает подростковый возраст (11–15 лет) и характеризуется осознанным отношением к своему этносу. Дети проявляют интерес к истории и культуре своего и других народов. На этом этапе происходит формирование системы представлений и оценок об этнокультурных и этнопсихологических особенностях своей общности в сравнении с другими этническими группами. Формирование этнической идентификации происходит по принципу: «Я такой же, как мой народ».
Третий этап приходится на старший школьный возраст (16–17 лет). На данном этапе укрепляется осознание своей этнической принадлежности, определяется мотивация выбора своей национальности, конструируется этническое мировоззрение. Идентификация осуществляется на основе формулы «Я – представитель своего народа». Установившаяся в этот период идентичность включает в себя все значимые идентификации, в том числе и этническую, но в то же время изменяет их с целью создания единого целого.
Б.А. Вяткин и В.Ю. Хотинец выделяют и четвертый этап, охватывающий юношеский возраст (18–22 лет), являющийся решающим периодом развития этнического самосознания, его упрочения и закрепления [2]. Этническая самоидентификация в этом возрасте формируется по принципу «Мы» – «Они». Таким образом, если до сих пор идентификация с этнической группой строилась на основе выделения, прежде всего, сходства со своей группой, то теперь выделяются и дифференцирующие признаки.
Исследование проблем этнической идентичности позволяет сделать вывод, что в процессе ее формирования в зависимости от сочетания различных причин и условий могут складываться несколько типов, отличающихся своими чертами и признаками. К ним можно отнести:
1. Моноэтническая идентичность. Она возникает, когда в семье родители принадлежат к одной этнической группе или когда личность отождествляет себя с культурой одного из родителей (если родители разной национальности, но одной расы). У большинства людей преобладает моноэтническая идентичность.
2. Моноэтническая идентичность с чужой этнической группой (измененная этническая идентичность). Она возможна в случаях, когда в полиэтническом обществе чужая группа расценивается как имеющая больший высокий статус, чем своя. Конечным результатом идентификации с чужой группой является полная ассимиляция. Например, евреи иногда принимали русскую идентичность, отказавшись от своей группы.
3. Биэтническая идентичность. Данный тип свойственен людям, осознающим свое сходство с двумя группами и обладающими компетентностью в двух культурах.
4. Маргинальная идентичность. Проявляется у людей, балансирующих между двумя культурами, не овладевая в должной мере нормами и ценностями ни одной из них [8].
Также возможна четко не выраженная идентичность или даже ее отсутствие в ряде случаев на осознаваемом уровне, когда человек отрицает значимость этнической принадлежности в жизни.
Также в литературе предлагается еще одна классификация типов этнической идентичности, которая используется при диагностике этнического самосознания по методике Г.В. Солдатовой [7]. Данная методическая разработка позволяет диагностировать этническое самосознание и его трансформации в условиях межэтнической напряженности. 
Типы идентичности с различным качеством и степенью выраженности этнической толерантности выделены на основе широкого диапазона шкалы этноцентризма, начиная от «отрицания» идентичности, когда фиксируется негативизм и нетерпимость по отношению к собственной этнической группе, и заканчивая национальным фанатизмом – апофеозом нетерпимости и высшей степенью негативизма по отношению к другим этническим группам. 
Опросник содержит шесть шкал, которые соответствуют следующим типам этнической идентичности.
1. Этнонигилизм – одна из форм гипоидентичности, представляющая собой отход от собственной этнической группы и поиски устойчивых социально-психологических ниш не по этническому критерию. 
2. Этническая индифферентность – размывание этнической идентичности, выраженное в неопределенности этнической принадлежности, неактуальности этничности. 
3. Норма (позитивная этническая идентичность) – сочетание позитивного отношения к собственному народу с позитивным отношением к другим народам. В полиэтническом обществе позитивная этническая идентичность имеет характер нормы и свойственна подавляющему большинству. Она задает такой оптимальный баланс толерантности по отношению к собственной и другим этническим группам, который позволяет рассматривать ее, с одной стороны, как условие самостоятельности и стабильного существования этнической группы, с другой – как условие мирного межкультурного взаимодействия в полиэтническом мире.
4. Этноэгоизм – данный тип идентичности может выражаться в безобидной форме на вербальном уровне как результат восприятия происходящего в социуме через призму конструкта «мой народ», но может предполагать, например, напряженность и раздражение в общении с представителями других этнических групп или признание за своим народом права решать проблемы «за чужой счет».
5. Этноизоляционизм – убежденность в превосходстве своего народа, признание необходимости «очищения» национальной культуры, негативное отношение к межэтническим брачным союзам, ксенофобия.
6. Этнофанатизм – готовность идти на любые действия во имя так или иначе понятых этнических интересов, вплоть до этнических «чисток», отказа другим народам в праве пользования ресурсами и социальными привилегиями, признание приоритета этнических прав народа над правами человека, оправдание любых жертв в борьбе за благополучие своего народа.
В результате серии экспертных оценок и пилотажных исследований Солдатовой были отобраны 30 суждений – индикаторов, интерпретирующих конец фразы: «Я – человек, который…». Индикаторы отражают отношение к собственной и другим этническим группам в различных ситуациях межэтнического взаимодействия [7]. 
Социологический аспект изучения этнической идентичности предполагает изучение функций, которые она выполняет, как на индивидуальном, так и на групповом уровне. К наиболее значимым можно отнести:
1. Когнитивную. Этническая идентичность предполагает способность этнической группы к самоотождествлению, то есть способность выделять себя среди других этносоциальных образований. Процесс осознания особенностей своей общности всегда происходит в сравнении их с особенностями других этнических групп через противопоставление «мы» – «они». Поэтому помимо знаний о своем народе у этнической группы формируются знания о других этнических группах, отношение к ним, восприятие их представителей.
2. Аффективную. Этническая идентичность – это не только осознание своей тождественности с этнической общностью, но и ее оценка, значимость членства в ней, разделяемые этнические чувства. Аффективный компонент этнической идентичности проявляется в этнических установках, которые могут быть как позитивными, так и негативными. 
3. Регулятивную. Для каждого из членов общности этничность, опосредуя институциональные нормы, выступает регулятором социального поведения. Этничность регулирует межличностное и межгрупповое общение на основе традиций, обычаев, устойчивых общепризнанных ценностей.
4. Защитную. Этничность способствует удовлетворению потребности в психологической устойчивости и определенности. Актуализация этничности – это защитная реакция психики на нестабильность окружающей социальной среды. 
5. Мобилизационную. В определенных обстоятельствах этничность, мобилизуясь в форме национального движения, становится эффективным инструментом для достижения определенных экономических, политических и иных целей. И этот инструмент нередко оказывается действеннее, чем класс или политическая партия. Реализацию этой функции мы наблюдаем сегодня в Украине.
Особенность современного этапа формирования этнической идентичности в Украине определяется необходимостью поиска оптимальной и приемлемой для большинства населения модели этнической идентичности, которая бы гармонично объединяла национальные и общечеловеческие ценности, учитывала специфику регионов. Вероятнее всего, достижение подобного консенсуса лежит в плоскости благополучия и безопасности всех граждан Украины, независимо от их этнической, языковой, религиозной или политической принадлежности. Способствовать формированию этнической идентичности, наряду с государством, должны авторитетные институты общества – общественные организации, политические партии, интеллектуальная элита, общественные деятели.

Список использованной литературы

1. Андреева Г.М. Социальная психология. М: Из-во МГУ, 1996 – 286 с.
2. Выткин Б.А., Хотинец В.Ю. Интегральная индивидуальность и этнические особенности человека. Пермь, 1997 – 64 с.
3. Джеймс У. Психология веры. // Интеракционизм в американской социологии и социальной психологии первой половины ХХ века, М., 2010 — с. 29-69.
4. Крысько В.Г. Этническая психология: М.: Изд. центр «Академия», 2002- 214 с.
5. Пиаже Ж. Избранные психологические труды. — М., 1994 – 142 с.
6. Снежкова И.А. Трансформация этнической идентичности в России и Украине в постсоветский период. – М: ИЭА РАН, 2013. – 347 с.
7. Солдатова Г.В. Психология межэтнической напряженности. – М.: Смысл, 1998- 207 с.
8. Стефаненко Т.Г. Социально-психологические аспекты изучения этнической идентичности. – М., 2000. – С. 55-71.
9. Султанбаева К.И. Курс лекций по дисциплине этнопедагогика и этнопсихология. – Абакан, 2010. – 312 с.

ИДЕНТИЧНОСТЬ С НАЦИЕЙ И ЭТНОСОМ 
КАК ИСТОЧНИК СОЦИАЛЬНОГО КОНФЛИКТА
В.А. Болотова, Н.А. Ляшенко, г. Харьков (Украина)

Межгрупповое противостояние, базирующееся на противопоставлении «мы» и «они», является источником всех социальных конфликтов. В его основе лежит чувство идентичности с группой. Слово «идентичность» – «іdentity» – буквально переводится на русский как «полное сходство», «совпадение», «тождественность». Идентичность с группой – это представления человека о том, к каким национальным, профессиональным, языковым, политическим, религиозным, расовым и другим объединениям людей он принадлежит на основе общих, присущих и ему, и этим группам или общностям, свойств. 
Среди разных видов идентичности значительную роль играет идентичность с этносом и нацией. В литературе, как правило, говорится о национальной идентичности, но это понятие весьма многозначно. В социологии до сих пор не сложилось однозначной трактовки понятий этноса и нации. 
При определении понятия «этнос» отмечают доминирующую роль культурно-исторических связей в жизни общностей. Это позволяет трактовать этнос как тип культурной общности, которая уделяет значительное внимание общему происхождению и исторической судьбы и отличается от других подобных сообществ одним или несколькими культурными особенностями: религией, обычаями, языком.
Нация же является совокупностью людей, имеет собственное название, свою историческую территорию, общие мифы и историческую память, общую массовую общественную культуру, общую экономику и единые юридические права и обязанности для всех членов, то есть категория нации включает в себя два компонента – культурно-этнический и экономико-политический. Она как бы накладывается на категорию этноса, будучи, вместе с тем, совершенно иной системой измерения исторических процессов.
В настоящее время существует два основных теоретических подхода к определению этноса и нации: примордиалистический и модернистский.
Примордиализм – термин, происходящий от латинского primordial – «изначальный». Сторонники примордиализма отстаивают идею о том, что этнос и нация существовали издревле. Суть этой теории изложена в работах английского этнолога Э. Смита, американца Г. Нильссона, советских ученых Ю. Бромлея и Л. Гумилева [1; 3; 4]. Ее сторонниками являются большинство украинских ученых, например, историк Я. Дашкевич. Они рассматривают этнос как своеобразный историко-биологический феномен, основанный на неосознанной, «естественной», аффективной привязанности людей к своему народу, а возникновение нации связывают с определенным этапом в развитии этноса.
По поводу возникновения нации существует два главных подхода: некоторые ученые (Ю. Бромлей, Г. Нильссон) считают нацию типом этноса, который присущ развитому классовому обществу, а другие считают, что нация возникает тогда, когда этнос обнаруживает претензии на собственное политическое существование. 
По словам хорватского ученого и политика Ф. Туджмана, нации вырастают естественным путем в ходе объективного и сложного исторического процесса как следствие развития всех материальных и духовных сил, которые на этом пространстве формируют национальное бытие отдельных народов на основе кровной, языковой и культурной родства, а также совместных жизненных интересов [5].
Ю. Бромлей – автор официального «советского» определения этноса, согласно которому, этнос – это постоянная совокупность людей, сложившаяся на определенной территории и характеризующаяся относительно стабильными особенностями языка, культуры и психики, на основании чего люди осознают свое единство и отличие от других подобных образований, что закрепляется в ее названии. Этнос рассматривался Ю. Бромлеем как родовая, базовая категория по отношению к другим конкретно-историческим типам объединения людей: рода, племени, народности, нации [1]. 
Приверженцы конструктивистского направления считают, что этносы и нации являются историческими сообществами, которые возникли на определенном этапе развития человечества на основе не столько общего происхождения, сколько общей культуры, и которые так же исчезнут на каком-то следующем этапе. 
Одним из самых известных представителей конструктивистского подхода к пониманию этноса и нации является английский ученый Э. Геллнер, согласно которому этнические общности возникали в результате деятельности интеллектуальной элиты, а этничность – мало того, что оказывается «выдуманной» интеллектуальной конструкцией, она является еще и «навязанной» общностью.
Что касается понятия нации, то Э. Геллнер соглашается с распространенной в западной этнологии концепцией: она является феноменом, который присущ индустриально развитым государствам, и является продуктом политики национализма. Конструктивисты отмечают, что нация, по сравнению с этносом, – более политическая категория [2].
Следует учитывать, что нации могут формироваться из представителей как одного, так и нескольких этносов. Недаром еще в XIX в Э. Ренан писал, что этнографические соображения не имели никакого значения в организации современных наций. Французская нация, напоминал он, сложилась из кельтов, германцев. Но в любом случае нужно некое «ядро» – этнос, вокруг которого объединятся другие этносы. 
Оптимальным, с нашей точки зрения, является подход, в котором нация рассматривается как экономико-политическое объединение, которое может возникнуть на основе одного или нескольких этносов. 
Нация объединяет различные социально-классовые, демографические, профессиональные, территориальные, этнические группы в единую общность на основе единства экономической, политической и культурной жизни, при этом приоритетными являются первые два вида отношений. Формирование нации связано с чувством патриотизма, чувством единства и солидарности у её членов, устойчивыми взглядами на место своего общества в мире. Сформированная нация противодействует расколу общества, обеспечивая его единство. 
Нация является многофункциональной, солидарной, организованной, полузакрытой социально-культурной группой, состоящей из индивидов, которые являются гражданами одного государства, имеют общий или похожий язык(и) и общую совокупность культурных ценностей, занимают общую территорию, на которой живут они или жили их предки. 
Нация – социальная общность, которая складывается не только благодаря формальным признакам (государству, языку, территории), но и «осознанию» большинством своих потребностей и интересов, которые могут быть реализованы только в рамках нации. Государство – это орудие отстаивания национальных интересов, а нация – первооснова, фундамент для построения современных демократических государств.
Идентификация происходит как с этносом, так и с нацией, причем в разной степени. И это может стать причиной социальных конфликтов.
Идентичность с определенным этносом (национальная идентичность), в первую очередь, заключается в отождествлении себя с людьми, имеющими те же культурные корни, предков и особенности менталитета.
В начале ХХ века среди обществоведов было распространено убеждение, что принадлежность к национальностям со временем будет «стираться», заменятся идентичностью с нацией. Этому должна была содействовать глобализация, которая способствует сближению и интеграции различных социальных и этнических общностей. Однако в ХХІ веке мы видим, что ослабления национальной идентичности не произошло. Та же глобализация усиливает потребность в определении своей культурной и национальной идентичности. Мы не хотим забывать свои корни. Культурная специфика становится значимой и даже модной «визитной карточкой», позволяющей выделяться, подчеркивать свою уникальность, помогает найти единомышленников, осознать свои групповые интересы. 
Можно выделить следующие типы идентичности с этнической группой:
1) размытая идентичность – человек не может четко сказать, к какому этносу он принадлежит, что может быть вызвано межнациональным браком родителей и смешением в семье культуры двух народов, длительным проживанием в инокультурной среде, отрывом от своих традиций и значительными заимствованием культурных норм, ценностей, языка другого народа;
2) сформированная пассивная идентичность – человек четко определяет свою принадлежность к какому-либо этносу, в большей или меньшей мере разделяет и реализует в повседневной жизни культурные особенностей своего этноса, но какие-либо активные действия для защиты интересов своей этнической группы предпринимать не будет;
3) сформированная активная идентичность – человек четко определяет свою принадлежность к какому-либо этносу, придерживается норм, ценностей традиций и обычаев его культуры, проявляет или готов проявить активность для защиты интересов своей этнической группы и ее представителей. 
Что касается возможной идентичности с нацией, то, базируясь на работах Э. Эриксона, Дж. Маккей и Ф. Льюиса, можно выделить следующие виды [5]: 
1) «диффузная» – несформированная, минимальная идентичность с нацией (эмигранты, недавно приехавшие в страну, но не осознающие своего единства с новым «чужим народом», либо лица, подолгу проживающие в разных странах и однозначно не определяющие свою принадлежность к конкретной нации); 
2) негативная, критичная – идентичность, приписывающая своей нации отрицательные качества (для них характерно стеснение за национальную принадлежность за границей, самобичевание). Негативная идентичность возникает не из реальных качеств группы, а из нищеты, бесправия, чувства несправедливости и неудовлетворенностью жизнью. Её распространение приводит к снижению социальной активности, агрессии, эскапизму, нигилизму;
3) отказ от идентичности – нежелание принадлежать данной группе и отстаивать её интересы, что часто сопровождается мечтой эмигрировать. Негативная идентичность возникает из-за негативной оценки группы, но сопровождается острым желанием что-то сделать. Такие люди могут проявлять высокую активность (трудовую, научную, образовательную, семейную) в реализации планов по эмиграции;
4) пассивная идентичность – осознание своей принадлежности к нации, общности культуры, истории, принятие интересов нации как своих при низкой активности в отстаивании интересов, перспектив развития (так называемый «диванный патриотизм»);
5) активная идентичность – активное участие в жизни своей нации, в реализации её политических, культурных, экономических интересов; 
6) дистанционная идентичность – осознание интересов нации, но в силу территориальной изоляции (жизнь за пределами страны в инокультурной среде) неучастие в её жизни. 
Распространение второго и третьего типа идентичности приводит к распаду нации, разрыву традиционных связей между людьми, подмене групповых социальных ценностей личными (в первую очередь – выгода, деньги, известность), ослаблению норм (моральных, религиозных, семейных, профессиональных) и снятию с себя обязательств перед группой, превращению людей в духовных и социальных люмпенов (нечего терять, кроме личных интересов). 
Как уже было сказано, нация формируется либо каким-то одним этносом на его собственной территории (например, Польша), либо несколькими этническими группами на чужой, захваченной территории (например, Соединенные Штаты Америки). Социальные конфликты могут возникать тогда, когда нарушается баланс между этнической идентичностью и идентичностью с нацией, причем наиболее негативные последствия влекут за собой ослабление идентичности с нацией и усиление идентичности с этносом. 
Ослабление идентичности с нацией свидетельствует о неудовлетворенности людей сложившимися социальными отношениями, о нарастании институциональных дисфункций в важнейших сферах жизни. Факторы, которые ослабляют идентичность с нацией: относительное и абсолютное обнищание населения, оцениваемое как несправедливое; рост социального неравенства; снижение социальной защищенности; недоверие к власти, правовой нигилизм; неоднозначная трактовка исторического прошлого и перспектив будущего разными регионами; рост индивидуализма и потребительских ориентаций; ослабление и формализация патриотического и трудового воспитания. 
Если ослабление идентификации с нацией идет у титульного этноса, то это может привести к увеличению уровня эмиграции, а со стороны тех, кому уехать невозможно, – к росту правонарушений, коррупции, антиправительственным выступлениям. Ослабление идентификации с нацией у этнических меньшинств также способствует нарастанию уровня миграции, а в случае ее невозможности ведет к антиправительственным выступлениям с уклоном в сепаратизм (в случае одновременного возрастания идентификации с этнической группой).
Усиление идентификации с этнической общностью у доминирующего этноса, особенно на фоне экономических и политических проблем, может привести к росту ксенофобии, крайнего национализма, негативного отношения к мигрантам вплоть до дискриминации.
В Украине практически на протяжении всей истории ее независимости существовала регионализация в уровне идентичности как с нацией, так и этносом. Низкий уровень идентичности с нацией на Донбассе, который беспокоил только ученых, повлиял, в числе прочих факторов, на развертывание военного конфликта в восточных областях. 

Список использованной литературы

1. Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса / Ю. В. Бромлей; послесл. Н. Я. Бромлей. — 2-е, доп. — М.: Издательство ЛКИ, 2008. — 440 с. 
2. Ґелнер Е. Нації та націоналізм; Націоналізм / Е. Ґелнер; пер. з англ. — К.: Таксон, 2003. — 300 с. 
3. Гумилев Л.Н., Иванов К.П. Этнические процессы: два подхода к изучению / Л.Н. Гумилев, К.П. Иванов // Социологические исследования. - 1992 - № 1. - С. 50—57.
4. Сміт Е. Нації та націоналізм у глобальну епоху / Ентоні Сміт; пер. з англ. М. Климчука і Т. Цимбала. — К.: «Ніка-Центр», 2006. — 320 с.
5. Сміт Е. Національна ідентичність / Е. Сміт; з англ. пер. П. Таращук. — К.: «Основи», 1994. — 224 с.

УКРАИНСКО-РОССИЙСКОЕ ТРАНСГРАНИЧНОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО: РЕАЛЬНОСТЬ НЕОБХОДИМОСТИ
П.А. Черномаз, г. Харьков (Украина)

Одной из главных составляющих открытости страны в контексте интеграции в мировую экономику является интенсификация ее международных связей, особое место среди которых занимает трансграничное сотрудничество как форма локальной межгосударственной интеграции с помощью интенсификации связей пограничных регионов, которая способствует облегчению перемещения товаров, услуг, капиталов и людей. Значительное распространение такое сотрудничество приобрело в Европе в форме еврорегионов – трансграничных регионов, охватывающих сопредельные пограничные территории государств, которые, как правило, обладают определенным экономическим, социокультурным, этническим единством.
Еврорегионы формируются в пределах сопредельных единиц административно-территориального деления двух и более стран на основе реализации общих программ и соглашений, подписанных на уровне органов местного самоуправления. Первый еврорегион Euregio был создан в 1958 г., на немецко-нидерландском пограничье с центром в немецком городе Гронау. Сейчас в Европе существует около 200 региональных трансграничных образований. Создан специальный Европейский фонд регионального развития (European Fund for Regional Development – EFRD), из которого финансируются программы поддержки еврорегионов.
После распада СССР появилась необходимость организации и дальнейшей активизации трансграничного сотрудничества сопредельных регионов бывших союзных республик, а ныне независимых государств. Так возникло явление украинско-российского трансграничного сотрудничества.
В последние два десятилетия как в России, так и в Украине активизировались научные исследования по изучению приграничных территорий. Общую теорию и методологию трансграничного сотрудничества, в том числе в контексте интеграционных процессов, а также конкретные вопросы сотрудничества на украинско-российском пограничье рассматривали в своих работах, в частности, российские ученые С. Артоболевский, С. Баринов, Т. Бородина, Л. Вардомский, Е. Винокуров, О. Вендина, С. Голунов, А. Гриценко, В. Колосов, А. Либман, Н. Межевич, Р. Туровский, В. Сапрыка, В. Часовский, украинские ученые П. Беленький, А. Голиков, В. Дергачев, В. Дубницкий, А. Кирюхин, Н. Микула, В. Ляшенко, П. Черномаз и др.
Богатый материал, накопленый в предыдущих исследованиях, требует осмысления с учетом последних социально-экономических тенденций, а также систематизации стратегических возможностей и опасностей развития трансграничного сотрудничества. Поэтому, несмотря на существенную напряженность, возникшую в российско-украинских отношениях в 2014 году, представляется правильным и необходимым продолжить поиск и совершенствование путей сотрудничества двух соседствующих государств, связанных друг с другом целым комплексом экономических и социальных отношений. 
Граница между Россией и Украиной имеет длину 2,3 тыс. км, в том числе длина сухопутной границы составляет около 2 тыс. км. Площадь административных территорий, прилегающих к украинско-российской границе, составляет 487 тыс. кв. км, в том числе со стороны Украины – 34,2%, со стороны России – 65,8% (табл. 1). 
Территория пограничных регионов России существенно больше, нежели близлежащих украинских, но по численности населения они сравнимы: с украинской стороны в пограничных регионах проживает 13,4 млн. чел., с российской – 15,9 млн. При этом украинские пограничные области более урбанизованы: доля городского населения составляет 70,6% (украинская сторона) и 62,9% (российская сторона). Соответственно, и плотность населения на украинском пограничные в 1,6 раза выше, чем на российском (80,7 против 49,6 чел. на кв. км). Исключение составляют соседние Черниговская и Брянская области, плотность населения которых почти одинаково низкая (33,2 и 35,6 чел. на кв. км).
Таблица 1
Показатели территории и населения 
пограничных регионов России и Украины
(на 01.01.2014 г.)
Территория	Площадь, тыс. кв. км	Численность постоянного населения, 
тыс. чел.	Доля 
городского населения, 
%	Плотность населения, 
чел. на кв. км	
Белгородская обл. 	27,1	1544,1	66,8	57,0	
Брянская обл.	34,9	1242,6	69,5	35,6	
Воронежская обл.	52,2	2328,9	66,7	44,6	
Курская обл.	29,8	1118,9	66,5	37,5	
Краснодарский край	75,5	5404,3	53,9	71,6	
Ростовская обл.	101,0	4245,6	67,8	42,0	
Российское пограничье	320,5	15884,4	62,9	49,6	
АР Крым	26,2	1958,5	62,2	74,8	
Донецкая обл.	26,5	4331	90,6	163,4	
Луганская обл.	26,7	2234,9	86,8	83,7	
Сумская обл.	23,8	1130,8	67,9	47,5	
Харьковская обл.	31,4	2721,6	80,2	86,7	
Черниговская обл.	31,9	1058,3	63,5	33,2	
Украинское пограничье	166,5	13435,1	79,7	80,7	
Общая территория	487,0	29319,5	70,6	60,2	
Таблица составлена автором по материалам [3, 7].
Характер украинско-российского трансграничного сотрудничества в значительной мере определяется разрывом в показателях развития экономики. Рассмотрим социально-экономические различия между пограничными российскими и украинскими регионами.
Хотя уровень развития пограничных регионов обеих стран неодинаков, что видно при сопоставлении уровней ВРП (табл. 2–3), можно сказать, что территория Украины «повернута» к России своими наиболее развитыми регионами.
В системе показателей социально-экономического развития региона основным является уровень душевого ВРП. В украинских пограничных регионах таковой близок к среднему по стране (29,8 тыс. грн., или 93% от украинского), в то время как в российском пограничье он  составляет лишь около 70% (244 тыс. руб.) от среднего по стране, и только в Белгородской области (регионе с самым высоким уровнем развития) превышает среднероссийский показатель на 2%. В Украине наиболее развитым пограничным регионом является Донецкая область, где душевой ВРП на 21,6% превышает среднеукраинский показатель.
Таблица 2
Валовой региональный продукт (ВРП) 
пограничных регионов Украины
Страна, регион	ВРП в 2012 г.	
	млн. грн.	% от общего по стране	на душу населения, грн.	
Украина	1459096	100,0	32002	
АР Крым	44536	3,1	22675	
Донецкая обл.	170775	11,7	38907	
Луганская обл.	58767	4,0	25950	
Сумская обл.	24933	1,7	21722	
Харьковская обл.	82223	5,6	29972	
Черниговская обл.	23934	1,6	22096	
Украинское пограничье	405168	27,7	29822	
Таблица составлена автором по материалам [3].
Области украинского пограничья более значимы для своей страны, поскольку производят 27,7% суммарного украинского ВРП, в то время как российские пограничные регионы – лишь 7,7% суммарного ВРП России.
Таблица 3
Валовой региональный продукт (ВРП) 
пограничных регионов России
Страна, регион	ВРП в 2012 г.	
	млн. руб.	% от общего по стране	на душу населения, руб.	
Российская Федерация 	49919958,8	100,0	348598,9	
Белгородская обл. 	546151,5	1,1	354982,9	
Брянская обл.	209824,2	0,4	166654,0	
Воронежская обл.	568613,0	1,1	243941,3	
Курская обл.	253831,2	0,5	226551,7	
Краснодарский край	1438472,1	2,8	271035,4	
Ростовская обл.	840280,5	1,7	197358,8	
Российское пограничье	3857172,5	7,7	243911,8	
Таблица составлена автором по материалам [7].
Однако если показатель среднедушевого ВРП российского пограничья привести по официальному курсу НБУ к единому валютному эквиваленту и сравнить со среднедушевым ВРП украинского пограничья, то окажется, что пограничные регионы России вырабатывают ВРП на душу населения приблизительно в 2 раза больше, чем пограничные регионы Украины. По сделанными ранее расчетам, эта разница в 2005 г. составляла 1,5 раза [1], что свидетельствует об отставании динамики развития экономики регионов украинского пограничья от регионов российского.
Тем не менее, по объемам промышленного производства украинские пограничные регионы, принадлежащие к наиболее развитым в своей стране (в частности, Донецкая, Харьковская и Луганская области), превосходят российские. Так, только вместе взятые Донецкая и Луганская области до недавнего времени производили пятую часть промышленной продукции Украины, занимая лишь 8,8% ее территории.
Среди российских пограничных регионов наиболее промышленно развитыми являются Ростовская область (в 2012 г. на нее приходилось около половины добычи антрацита России и производства магистральных электровозов, треть производства зерноуборочных комбайнов и водогрейных котлов центрального отопления), Белгородская область (более трети добычи железной руды в России, значительная доля производства асбестоцементных листов и сахара), Краснодарский край (половина производства столовых вин в стране, четверть сахара, более трети круп, свыше четверти нерафинированных масел) [4].
Если российские пограничные регионы уступают украинским по роли в промышленности своей страны, то по производству сельскохозяйственной продукции они занимают в России ведущее место. Так, на Краснодарский край в 2012 г. приходилось 12,5% валового сбора зерна России, на Ростовскую область – 8,7%, на Воронежскую область – 4,4%, по этим показателям они занимали соответственно первое,2-е и 4-е места среди субъектов РФ [5]. 
В пограничных областях Российской Федерации в 2012 г. производилось 23% сельскохозяйственной продукции всей страны (при том, что их территория составляет лишь около 2% общероссийской) [5]. На украинские же пограничные области, занимающие 27,5% территории Украины, в 2012 г. приходилось 24% сельскохозяйственного производства страны, причем наибольшими показателями отличались Харьковская (5,5%), Донецкая (5%) и Черниговская (4%) области [3].
Трансграничное сотрудничество как комплекс действий, направленных на установление и углубление экономических, социальных, научно-технических, экологических, культурных и других отношений между территориальными общинами, их представительными органами, местными органами исполнительной власти Украины и территориальными общинами и соответствующими органами власти Российской Федерации, осуществляется в рамках соглашений, заключенных между этими субъектами трансграничного сотрудничества. Одной из форм такого сотрудничества является создание еврорегионов (табл. 4, составлена автором).
Таблица 4
Еврорегионы на украинско-российском пограничье
Название	Дата учреждения	Участвующие стороны	
Днепр	29.04.2003	Гомельская обл. Беларуси, Брянская обл. Российской Федерации, Черниговская обл. Украины	
Слобожанщина	07.11.2003	Белгородская обл. Российской Федерации, Харьковская обл. Украины	
Ярославна	24.04.2007	Курская обл. Российской Федерации, Сумская обл. Украины	
Донбасс	29.10.2009	Воронежская и Ростовская обл. Российской Федерации, Донецкая и Луганская обл. Украины	

Еврорегионы создаются в соответствии с Европейской рамочной конвенцией о трансграничном сотрудничестве между территориальными общинами или властями, подписанной в Мадриде 21 мая 1980 г. (к которой присоединились как Украина, так и Российская Федерация), а также Декларации о трансграничном сотрудничестве, принятой Комитетом Министров Совета Европы 6 ноября 1989 г.
Еврорегион не является каким-то новым властным образованием, поэтому он не нарушает территориальной целостности государств, не вредит их безопасности, а, наоборот, оказывает содействие улучшению взаимоотношений между соседними странами. Сотрудничество в рамках еврорегиона развивается путем реализации конкретных совместных проектов, в которых одинаково заинтересованы все сопредельные страны и их пограничные территории. Это лишь инструмент интенсификации регионального сотрудничества, которое осуществляется на правительственно-региональном и регионально-локальном уровнях в рамках существующего законодательного поля государств, регионы которых объединяют свои усилия для решения общих проблем. Правительственно-региональное сотрудничество опирается на межгосударственные соглашения (в частности, для РФи и Украины главным документом является Договор о дружбе, партнерстве и сотрудничестве). Регионально-локальное сотрудничество основано на личных контактах между руководителями соседних регионов. 
Еврорегионы образовывались в пределах таких осей трансграничного сотрудничества:
– Североморско-Средиземноморская, идущая вдоль линии государственной границы между Германией, Нидерландами, Бельгией, Люксембургом, Францией, Швейцарией и Италией;
– Балтийско-Адриатическая, пролегающая вдоль линии границы между западноевропейскими странами (Германия, Австрия, Италия) и постсоциалистическими государствами Центрально-Восточной Европы (Польша, Чехия, Словакия, Венгрия, Словения);
– Балтийско-Черноморская, идущая вдоль западного рубежа бывшего СССР, охватывая Калининградскую область Российской Федерации, Польшу, Литву, Беларусь, Украину, Словакию, Венгрию, Румынию и Молдову.
В последнее время к перечисленным трем осям добавилась еще одна – Баренцево-Черноморская, которая формируется на границе Российской Федерации с соседними европейскими странами – Норвегией, Финляндией, Эстонией, Латвией, Беларусью и Украиной [9].
Особую активность в украинско-российском трансграничном сотрудничестве проявили администрации Харьковской и Белгородской областей. Основными признаками еврорегиона «Слобожанщина», созданного в начале 2000-х гг., является пространственная компактность и высокий потенциал развития за счет социально-экономической взаимодополняемости сопредельных территорий именно этих областей.
В 2003 г. в Гомеле был создан белорусско-российско-украинский еврорегион «Днепр» в составе Брянской, Гомельской и Черниговской областей; 24 апреля 2007 г. в Курске подписано соглашение о создании украинско-российского еврорегиона «Ярославна» в пределах Сумской и Курской областей. Наконец, 29 октября 2010 г. в Луганске подписаны уставные документы еврорегиона «Донбасс» на территории Луганской и Ростовской областей. Позже к еврорегиону «Донбасс» присоединились Донецкая область Украины и Воронежская область России.
Вследствие обострения украинско-российских отношений развитие сопредельных областей Украины и России, которые имеют мощный производственный, интеллектуальный и инфраструктурный потенциал, сдерживается из-за невозможности его совместного использования, отсутствия взаимосвязи экономических, социальных и экологических программ. Это, кроме прочего, усиливает социально-экономический градиент вдоль границы. Тем не менее, с точки зрения экономической целесообразности, даже в этих сложных условиях важной задачей украинско-российских еврорегионов остается формирование системы совместного пространственного планирования сопредельных территорий Украины и России, урегулирования закономерного процесса перераспределения социально-экономических функций пограничья.
Создание эффективных механизмов трансграничного сотрудничества на основе имеющегося передового опыта также является чрезвычайно своевременной задачей как для внутреннего развития сопредельных пограничных регионов, так и для укрепления добрососедских отношений между Украиной и Россией. Некоторые из этих механизмов изложены в монографии «Украинско-российское трансграничное сотрудничество: современное состояние и перспективы», изданной коллективом кафедры международных отношений Харьковского национального университета имени В.Н. Каразина на основе многолетних научных исследований [6]. 
Один из таких механизмов – внедрение концепции «Умная граница» (англ. Smart Border), концепции построения сопредельными государствами совместного управления потоками людей и товаров на границе таким образом, чтобы способствовать оптимальной реализации ее фильтрующей функции [12]. Она дает возможность наладить добрососедские отношения между граничащими государствами, избегать дублирования в пограничном и таможенном контроле и, как следствие, экономить время и средства, а также устранять ненужные барьеры на пути трансграничных потоков людей, товаров и транспорта. Необходимость реализация концепции «умной границы» на украинско-российском пограничье очевидна, но напрямую зависит от политической воли руководства обеих стран. Однако такая концепция будет эффективной только тогда, когда существует взаимное доверие между партнерами и обе стороны равно заинтересованы в развитии трансграничных связей. В таком случае они готовы идти на компромиссы в процессе формирования пограничной политики, гармонизации стандартов и принципов пересечения границы.
Однако существует ряд причин, которые тормозят развитие украинско-российского трансграничного сотрудничества [10].
1. Нестабильность украинско-российских отношений и их зависимость от личных симпатий и доброй воли руководителей.
2. Формально-демонстрационный подход со стороны местных органов власти по отношению к созданным еврорегионам, подменяющий реальную планомерную организационно-управленческую работу.
3. Отсутствие реальных источников государственного финансирования совместных трансграничных проектов как из центрального, так и из местных бюджетов.
4. На украинско-российском участке границы не действуют масштабные европейские программы, поддерживающие трансграничное сотрудничество (Европейский инструмент соседства и партнерства и др.).
5. Бизнес зачастую не заинтересован вкладывать средства в проекты еврорегиона даже по схеме государственно-частного партнерства, так как со стороны государства отсутствует стимулирование (льготные условия).
Для дальнейшей выработки стратегии развития нами еще до обострения украинско-русских отношений выполнен SWOT-анализ российско-украинского трансграничного сотрудничества, который позволил по-новому взглянуть на текущую ситуацию и открывающиеся перспективы [11]. Матрица SWOT-анализа, представленная на конференции 2013 г. [12, с. 55-56], систематизирует информацию, четко представляя имеющиеся преимущества и недостатки, позволяя избегнуть соответствующих им опасностей и максимально эффективно использовать имеющиеся возможности, что дает основу для выбора оптимального пути развития. Выводы таковы:
1. За последнее десятилетие в Украине и Российской Федерации сформирована правовая база для развития трансграничного сотрудничества, в том числе в форме еврорегионов, поскольку оба государства присоединились к Мадридской рамочной конвенции о трансграничном сотрудничестве.
2. Еврорегион «Слобожанщина» выступил в роли катализатора процессов украинско-российского межрегионального трансграничного сотрудничества, направленных на улучшение жизни населения приграничных регионов [8]. По его примеру в приграничном регионе Украины и России за последнее десятилетие сформировался каркас территориально компактных еврорегионов (кроме «Слобожанщины», сюда входят «Днепр», «Ярославна» и «Донбасс»), в основе которых лежат соглашения между расположенными по обе стороны границы территориальными органами власти и самоуправления. 
3. Вследствие обострения украинско-российских отношений с начала 2014 г. развитие сопредельных областей Украины и России, имеющих мощный производственный, интеллектуальный и инфраструктурный потенциал, сдерживается из-за невозможности его совместного использования, отсутствия взаимосвязи целей экономических, социальных и экологических программ.
4. Для активизации и повышения эффективности украинско-российского трансграничного сотрудничества необходимое привлечение для реализации проектов достаточных финансовых ресурсов, которые могут поступить из трех основных источников: 1) инвестиции заинтересованных в сотрудничестве организаций; 2) целевое бюджетное финансирование государств-участников проектов; 3) грантовая поддержка из специально созданных фондов. 

Список использованной литературы

1. Голиков А.П. Анализ проблем трансграничного сотрудничества России и Украины / А.П. Голиков, П.А. Черномаз // Регион: стратегия и приоритеты. – 2007. – № 5. – С. 15-32.
2. Голиков А. Еврорегион «Слобожанщина» как форма трансграничного сотрудничества сопредельных областей Украины и России / А. Голиков, П. Черномаз // Регион: Проблемы и перспективы. – 1997. – № 4. – С. 52-54.
3. Государственная служба статистики Украины [Электронный ресурс]: официальный веб-сайт. – Режим доступа http://www.ukrstat.gov.ua.
4. Регионы России. Основные характеристики субъектов Российской Федерации. 2013: Стат. сб. / Росстат.  М., 2013.  645 с.
5. Регионы России. Социально-экономические показатели. 2013: Стат. сб. / Росстат.  М., 2013.  990 с.
6. Українсько-російське транскордонне співробітництво: сучасний стан і перспективи: Монографія / За ред. А.П. Голікова. – Х.:  ХНУ імені В. Н. Каразіна, 2013. – 240 с.
7. Федеральная служба государственной статистики РФ [Электронный ресурс]: официальный веб-сайт. – Режим доступа http://www.gks.ru.
8. Черномаз П.А. Еврорегион «Слобожанщина» как катализатор украинско-российского межрегионального приграничного сотрудничества // Стратегия экономического, политического, социокультурного развития регионов в условиях глобализации: Материалы международной научно-практической конференции. – Березники, 2012. – С. 35-38.
9. Черномаз П.О. Концепція регіонального маркетингу: визначення і використання // Регіон: стратегія і пріоритети. – 2001. – Т. 1.– № 1. – С. 34-41.
10. Черномаз П.А. Украинско-российское трансграничное сотрудничество в рамках еврорегиона «Слобожанщина»: реалии и возможности / П.А. Черномаз // Развитие частно-государственного партнерства в Республике Беларусь: материалы Междунар. науч.-практ. конф., Минск, 13-14 дек. 2012 г. – Минск: Акад. упр. при Президенте Респ. Беларусь, 2012. – С. 241-252.
11. Черномаз П. Украинско-российское трансграничное сотрудничество на примере еврорегиона «Слобожанщина» / П. Черномаз // Вісник Харківського національного університету імені В.Н. Каразіна. – Харків: ХНУ імені В.Н. Каразіна, 2013. – № 1042. – Серія «Міжнародні відносини. Економіка. Країнознавство. Туризм». – Вип. 1. – С. 147-150.
12. Черномаз П.А. Украинско-российский еврорегион «Слобожанщина»: итоги, проблемы и перспективы сотрудничества // Проблемы гармонизации межнациональных отношений на постсоветском пространстве и в мире: Научные доклады участников ІХ Международной научно-практической конференции 19.12.2013/ – Харьков: РНКО Харьковской области; НТУ «ХПИ», 2014. – с. 50-58.
13. Черномаз П.А. «Умная граница» на украинско-российском пограничье: Несбыточная мечта или насущная необходимость? / П.А. Черномаз // Перспективы скоординированного социально-экономического развития России и Украины в общеевропейском контексте. Тр. Второй междунар. научн.-практ. конф. / РАН. ИНИОН. Отдел науч. сотрудничества и междунар. связей; Отв. ред. Ю.С. Пивоваров. – М., 2014. – С. 590-592.

ПРОФИЛАКТИКА МЕЖНАЦИОНАЛЬНЫХ КОНФЛИКТОВ
В БЕЛГОРОДСКОЙ ОБЛАСТИ
С.С. Почепцов, В.И. Манзюк, г. Белгород (Россия)

В конце XX – нач. XXI вв. мир захлестнула очередная волна межнациональных конфликтов. С распадом СССР обострилась этноконфессиональная ситуация практически на всём постсоветском пространстве. Примерами тому могут служить вооруженные противостояния Молдавии и Приднестровья, Армении и Азербайджана, Грузии и Абхазии, рост русофобских настроений в странах Прибалтики, Казахстане, Азербайджане. Миллионы русских и русскоязычных граждан были вынуждены покинуть свои дома и искать себе новое пристанище в перестроечной России, где они оказались никому не нужны.
Особую роль в этнических конфликтах играет конфессиональный фактор, и религиозные настроения и лозунги зачастую перемежёвываются с националистическими, фундаменталистскими. Доказательством тому выступают вооруженные столкновения мусульманского Азербайджана и христианской Армении. На Северном Кавказе эмиссары радикального ислама пытались разрушить целость РФ путем открытых боевых действий, террористических акций.
Череда «цветных» революций, прокатившихся по странам бывшего СССР («революция роз» в Грузии, «оранжевая революция» в Украине, «революция тюльпанов» в Киргизии), также привела к росту межнациональной напряженности. Особую роль в этих процессах сыграли пропагандисты псевдопатриотизма, часто финансируемые из-за рубежа частными финансовыми институтами и фондами. Выделяя многомиллионные гранты на поддержку демократических преобразований в бывших советских республиках, спонсоры стимулировали рост националистических, а в некоторых случаях и неофашистских (Литва, Латвия, Украина) организаций и движений. Все эти факторы привели к дестабилизации межнациональных отношений, как в постсоветских республиках, так и в России. Именно этим и обуславливается пристальное внимание к вопросам национальной безопасности и межнациональным отношениям на всех уровнях власти.
В связи с этим руководящие структуры и глáвы субъектов РФ обращают особое внимание на национальные вопросы в регионах. Большое значение профилактике и предупреждению межнациональных конфликтов придается и в Белгородской области. Это продиктовано несколькими обстоятельствами: во-первых, Белгородская область является приграничным регионом, что сказывается на миграционных процессах и этническом составе области, во-вторых, высшие образовательные учреждения Белгорода принимают абитуриентов из нескольких десятков стран мира, что формирует многонациональный и поликонфессиональный состав студенческой среды.
По данным Всероссийской переписи населения 2010 г., на территории области проживают представители 161 национальности и этнических групп [3]. Подавляющее большинство составляют русские (92,8%); украинцев – 3,8%, белорусов – 0,3%. В период с 2002 по 2010 г. отмечается снижение численности болгар (на 10,9%), немцев (на 12%), греков (на 14,2%), осетин (на 14,3%), грузин (на 20,1%), поляков (на 24,4%), чувашей (на 25,3%), евреев (на 32,7%) и мордвы (на 32,8%). За этот же период увеличилась численность казахов (на 9,6%), цыган (на 12,2%), таджиков (на 22,9%), корейцев (на 26,7%), езидов (на 56,7%), гагаузов (на 74,5%) и узбеков (на 82,1%) [3].
Вышеприведенные данные свидетельствуют, что Белгородская область является мононациональным регионом, где абсолютное большинство респондентов в графе национальность указали «русский». Но, несмотря на это, в области действуют общественные организации, представляющие интересы отдельных этнических групп. К таковым относятся: Белгородская региональная общественная организация «Союз армян», Белгородская региональная национально-культурная автономия евреев, Белгородская региональная общественная организация «Украинское содружество», Белгородская региональная общественная организация беженцев из республики Таджикистан «Ковчег», Белгородская региональная общественная организация переселенцев из Туркменистана «Бахар», Белгородская региональная общественная организация «Общество дружбы, культурных и деловых связей с Туркменистаном», Белгородская региональная общественная организация цыган «РОМЭН». Органы государственной власти Белгородской области осуществляют взаимодействие с этническими и религиозными общественными организациями в сфере социальных служб, культуры, благотворительной, образовательной и иной социокультурной деятельности.
В целях профилактики и предупреждения конфликтов на межэтнической и межрелигиозной основе при департаменте внутренней и кадровой политики области был создан отдел по связям с общественными и религиозными организациями. Сотрудники отдела на постоянной основе осуществляют мониторинг печатных и электронных СМИ, а также проводят встречи с лидерами религиозных, общественных, политических организаций и национальных объединений. Представители отдела принимают участие в массовых и внутренних мероприятиях, проводимых общественными, религиозными объединениями и национальными диаспорами, с целью постоянного мониторинга происходящих процессов в данной среде, а также в целях выявления и пресечения экстремистских проявлений.
Для укрепления стабильности и гармонизации межэтнических отношений Правительством Белгородской были разработаны и утверждены ряд положений на законодательном уровне. К таковым относится постановление от 02 июня 2014 года № 205-пп о системе мониторинга состояния межнациональных и межконфессиональных отношений и оперативного реагирования в условиях возникновения конфликтных ситуаций на территории Белгородской области. При Губернаторе области на постоянной основе осуществляет свою деятельность совет по межнациональным отношениям, в состав которого входят представители администрации области, учебных заведений, священнослужители Белгородской и Старооскольской митрополии, члены национальных диаспор. Также в Белгородской области реализуется государственная программа «Обеспечение населения Белгородской области информацией о деятельности органов государственной власти и приоритетах региональной политики на 2014–2020 годы», в рамках которой Правительством Белгородской области была разработана подпрограмма «Укрепление единства российской нации и этнокультурное развитие народов России на 2014–2020 гг.».
Еще одной мерой, направленной на поддержание стабильных спокойных межнациональных отношений в регионе, является «Концепции миграционной политики Белгородской области на период до 2025 г.». В практическом аспекте данная Концепция направлена на:
– содействие развитию в обществе культуры межнациональных и межрелигиозных отношений, формирование у мигрантов и принимающего сообщества навыков межкультурного общения, противодействия ксенофобии, национальной и расовой нетерпимости;
– создание условий для адаптации и интеграции мигрантов, включая их обучение русскому языку, правовое просвещение, информирование о культурных традициях и нормах поведения, путем формирования соответствующей инфраструктуры с привлечением средств массовой информации;
– обеспечение доступа иностранных граждан и членов их семей к социальным, медицинским и образовательным услугам в зависимости от их правового статуса;
– содействие распространению русского языка и русской культуры за рубежом;
– противодействие социальной исключенности мигрантов, пространственной сегрегации и формированию этнических анклавов [2].
Таким образом, данные законодательные положения и программы направлены на предотвращение и урегулирование межэтнических конфликтов, а также способствуют формированию благоприятной этнокультурной среды на территории региона.
Свою роль в профилактике межэтнических конфликтов и налаживании межнационального диалога выполняют и учебные заведения области, в которых учатся представители разных этнических групп. Одним из способов адаптации иностранных студентов выступают землячества. В настоящий момент в НИУ «БелГУ» (Белгородский государственный национальный исследовательский университет) существует восемь землячеств: Африки, арабских стран, Бразилии, Вьетнама, Китая, стран Латинской Америки, Турции, Эквадора. Начиная с 2012 г. в университете обучаются студенты из Индии, а в текущем году в связи с обострением ситуации в Украине, при поддержке Министерства образования РФ, дополнительно были приняты почти пятьсот студентов из Луганской и Донецкой областей.
Проведение мероприятий по гармонизации межнациональных отношений в студенческой среде – одно из главных направлений в культурно-воспитательной работе в вузе. «Эта работа включает в себя два блока. Первый – ознакомление с правовой базой процесса обучения, проживания, жизнедеятельности на территории Российской Федерации и НИУ «БелГУ». Второй – адаптация и интеграция студентов в университетскую среду, организация культурно-досуговой, спортивной деятельности, различных мероприятий и акций, направленных на укрепление дружбы между студентами из различных стран мира. Существенная роль в этой работе отводится кураторам иностранных землячеств» [6]. Данный спектр мероприятий способствует более тесной интеграции между студентами разных национальностей.
Способствуют скорейшей адаптации иностранных студентов и волонтерская деятельность, проводимая учащимися университета. Так, студентами Института межкультурной коммуникации и международных отношений НИУ «БелГУ» в Костромской области на форуме студенческой молодёжи «Межнациональный мир» был представлен проект «Свой среди чужих, чужой среди своих», ключевым моментом которого стало вовлечение иностранных студентов в волонтёрскую деятельность. Авторы проекта подчеркивают, что «студенты-иностранцы сами проявляют большое желание помогать в розыске без вести пропавших людей или организовывать досуг и мероприятия для детей с ограниченными возможностями здоровья» [5]. Авторы проекта убеждены, что совместная волонтерская деятельность способствует не только повышению духовно-нравственного потенциала участников, но и укреплению дружественных взаимоотношений между людьми из разных стран.
Профилактикой и укреплением межнациональных отношений является и вовлечение иностранных студентов в научную деятельность. «Студенты-иностранцы юридического института НИУ «БелГУ» регулярно выступают на международной студенческой научно-практической конференции, в Липецком муниципальном институте права и экономики. Доклады Кете Карлуша Жорже «Защита прав женщин в Африке на современном этапе», Нгатейо Акони Шани Павла «Компетенция Африканского суда по правам человека и народов» и Чана Ибарра Пабло Ан Пина «Политический контекст энергетической интеграции в Латинской Америке» в этом году вызвали у участников конференции большой интерес» [4].
Стоит отметить, что в университете регулярно проходят встречи между руководителями университета и иностранными студентами. На этих встречах молодым людям, приехавшим из нескольких десятков стран на обучение в университет, рассказывают о правилах проживания в общежитиях, соблюдении общественного порядка, внутреннем распорядке вуза и многом другом.
В формате данных встреч представители руководства вуза узнают из первых уст о насущных проблемах иностранных студентов. Все актуальные проблемы (языковой барьер при оформлении договоров и контрактов на обучение, оформления и пролонгации виз, регистрации по месту жительства, проезд в городском общественном транспорте) представили руководства вуза стараются решить в оперативном порядке. Данная практика улучшает условия благополучного проживания и обучения граждан ближнего и дальнего зарубежья в НИУ «БелГУ» [1].
Таким образом, основным направлением деятельности по предупреждению национальных конфликтов и достижению мира и согласия между нациями на территории региона является работа административных, образовательных и культурных учреждений области. Сфера деятельности данных учреждений направлена на приобщение приезжих к традиционной культуре региона, знакомство их с местными традициями и обычаями. Такие взаимодействия органов власти и культурно-образовательных учреждений направлены на повышение уровня межнационального диалога и этноконфессиональной культуры жителей области, что способствует нормализации межнациональных отношений и налаживанию диалога между руководством и представителями национальных диаспор региона.
Список использованной литературы

1. Встреча с иностранцами (Электронный ресурс). Режим доступа: http://www.bsu.edu.ru/bsu/news/news.php?ID=306390&IBLOCK_ID=176
2. Концепции миграционной политики Белгородской области на период до 2025 года (Утверждена распоряжением Правительства Белгородской области от 2 декабря 2013 года № 594-рп).
3. Национальный состав населения Белгородской области [Электронный ресурс]. –  Режим доступа: http://www.ezdixandi.com/board/news/novosti_sajta/nacionalnyj_sostav_naselenija_belgorodskoj_oblasti/2-1-0-680
4. С победой из Липецка [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.bsu.edu.ru/bsu/news/news.php?ID=284047&IBLOCK_ID=176
5. Укрепляя межнациональный диалог области [Электронный ресурс]. http://www.bsu.edu.ru/bsu/news/news.php?ID=302311&IBLOCK_ID=176
6. Эффективное противодействие экстремизму области [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.bsu.edu.ru/bsu/news/news.php?ID=299537&IBLOCK_ID=176

РЕЛИГИОЗНЫЙ ПЛЮРАЛИЗМ: ГЛОБАЛЬНАЯ АДАПТАЦИЯ ИЛИ АЛЬТЕРНАТИВА
О.С. КОДИС, г. Москва, Россия

Глобализация и европейская интеграция, которые являются не только результатом развития западного мира, но и его проектом, опираются на секулярную идею культуры, фактически не замечая или даже игнорируя тот факт, что современное западное общество уже давно вступило в постсекулярную эпоху. Универсальность секулярного процесса за весьма непродолжительный срок оказалось подорванной под влиянием процесса глобализации, который наглядно показал, как близко к нам находятся этносы и цивилизации, вообще им не затронутые. Ограниченность европоцентризма в его оценке и прогнозе секуляризации стала особенно очевидна. Ученые и политики заговорили об этических аспектах всякого рода человеческой активности. В условиях глобальных проблем, кризиса как консервативных, так и либеральных ценностей, секулярно-прагматического и сциентистского взгляда на мир появились призывы к отказу от гедонизма и введению принципов самоограничения как этической нормы. В то же время стремление уберечь от гибели уникальные ценности западной цивилизации стало источником переосмысления ряда культурологических и религиоведческих понятий [1].
Так, Зигмунт Бауман в работе «Культура как идеология интеллектуалов» подчеркивает, что «традиция, которую мы храним… это не просто локальная традиция, а наша локальная традиция, и мы будем и дальше воспевать ее достоинства, даже если остальной мир не подхватит нашего гимна» [там же].
Государства в Европе выросли из общностей, отчасти детерминированных религиозно. Однако современные нации создавались не только в рамках определенной религиозной традиции, но и через ее отрицание. Гражданские ценности, основанные на индивидуальных свободах, предполагали общность, преодолевающую этнические и религиозные связи. Все современные нации в культурном, религиозном, политическом отношениях более плюралистичны, чем традиционные сообщества, которые сохраняли свое единство за счет фундаментальных традиций в культуре или религии. Понятие «религиозный плюрализм» является одним из наиболее сложных и дискуссионных вопросов. Религиозный плюрализм – это и признание факта наличия различных религий и различных форм выражения религиозных чувств, это и теория, указывающая на наличие нескольких путей постижения абсолюта и религиозных истин. В религиозном плюрализме, с точки зрения его функционирования, принято выделять внешний, в котором соседствуют светское и религиозное мировоззрение, и внутренний – сосуществование различных религий и их модификаций. 
Внешний плюрализм, предполагающий сосуществование либерально-гуманистического и религиозного мировоззрений, порождает тревожные для христианских церквей вопросы. А именно: не ослабит ли стремление к установлению общеевропейской идеи национально-религиозное своеобразие различных европейских народов? Не закрепляется ли тем самым исключительное право на мотивацию в сфере общественных отношений за либерально-гуманистическим мировоззрением? Не окажет ли оно давление не только на систему мотиваций общественной жизни верующего человека, но и на нормы его религиозной жизни? 
В постановке данных вопросов и в стремлении получить на них ответы иерархи католической и православной церквей практически единодушны. Другая проблема, вытекающая из либеральной трактовки религиозного плюрализма, связана с той практикой применения права на свободу религий в рамках европейского интеграционного пространства, которую религиозные деятели рассматривают как излишне расширительную. В этом контексте критике подвергается право на свободный выбор религии и веры. Проследить это можно на примере Европейского Союза, участников которого отличают, в том числе, и различия в религиозном измерении. В целом, для ЕС в религиозной сфере характерны позиции плюрализма, амбивалентности, релятивизма и маргинальности религиозных процессов. Тот факт, что возможность выбора религии и веры поставлена на первый, план не является чем-то принципиально новым. Это продолжение тенденции, характерной для важнейших документов ООН и новых конституций стран Восточной Европы. Это также отражение тенденций религиозного плюрализма, свойственного старой европейской демократии. Однако для менталитета Восточной Европы право менять веру рассматривается как благоприятное условие экспансии иных религиозных организаций, чаще всего не относящихся к традиционным в этом регионе и отражающих глобальные тенденции в ущерб локальным и традиционным. Современный человек поставлен в ситуацию перманентного выбора идентичности. Религиозная вера уже не является результатом традиции. Каждый, обладая религиозной или, шире, мировоззренческой идентичностью, способен ее трансформировать в изменившихся условиях. Тем не менее, всякая религиозная традиция служит своеобразным маркером границы между «Своим» и «Другим».
В условиях глобализации происходит деконструкция важнейших понятий религии, в том числе религиозного плюрализма. Анализ религии происходит на фоне преимущественного культурологического дискурса и растворения субъекта религии в культурном процессе. Однако имеются теологи, которые непосредственно участвуют в новейшей интерпретации современных религиозных процессов с позиций религиозного плюрализма. Это, прежде всего, Джон Хик, который противопоставляет плюралистический диалог догматизму и, одновременно, скептицизму. Он полагает, что «у Бога есть много имен» и что «эти разнообразные виды знания о Вечном Существе отражают различные культурно обусловленные способы восприятия одной и той же бесконечной божественной реальности» [2]. Каждая религиозная традиция воспринимается Хиком как локальное проявление глобального присутствия Абсолюта в мире. Она обогащает наш религиозный опыт, привнося в него индуистскую медитацию, христианский вклад в проблематику социальной справедливости и материального прогресса, буддистское миротворчество и бережное отношение к природе.
Религиозный плюрализм конца ХХ – начала ХХІ века претерпел серьезные изменения. Стало возможным говорить о новом религиозном плюрализме, причины которого носят глобальный характер: они связаны с возможностью массовых миграций, вызванных далеко не всегда чрезвычайными обстоятельствами. Появление так называемых новых (нетрадиционных, исторически неукорененных) или в прошлом статистически незначимых религиозных меньшинств, которые строят свои отношения с национальным и религиозным большинством уже на иной культурной основе, происходит не всегда бесконфликтно. Примером может служить конфликт, возникший во Франции по поводу ношения женщинами-мусульманками традиционных головных уборов.
Религиозное разнообразие не исчезает там, где в результате глобализационных процессов происходит культурная интеграция и унификация. Религия, сохраняя свое локальное измерение, продолжает выполнять определенную функцию. Можно выделить три основные функции религии в условиях глобализации: препятствие или альтернатива; ниша (религия нейтральна); камуфляж (попытка отвлечь или использовать религию как прикрытие).
В первом случае религиозный конфликт воспринимается как нечто важное, но локальное, не работающее вне контекста других (геополитических и экономических) причин и обстоятельств. Действительно серьезное сопротивление глобализации оказывает большинство стран мусульманского мира. Создается впечатление, что стóит глобализации задеть какие-то глубинные стороны мусульманских обществ, как в них закипает реакция отторжения (Индонезия, Малайзия, Иран). При этом формы отторжения принимают, как правило, религиозную окраску. Однако это характерно не только для мусульманского мира, но, отчасти, и буддийского. Так, власти Мьянмы проводят политику изоляции своей страны и полицейскими мерами стремятся сохранить привычный уклад жизни и традиционные религиозные ценности.
Вместе с тем, «глобалистские ценности» во многих случаях способны разрушить связанную с религией политическую идеологию, характер национального самосознания этносов, место и роль религии в жизни общества. Разрушение идеологий и социальных отношений, в которые органично была встроена религия, бросает ей опасный вызов, на который она должна суметь найти достойный ответ, ибо иногда под вопросом оказывается само ее существование в обществе. Самый яркий пример – Южная Корея. Эта страна, население которой несколько десятилетий назад состояло, в основном, из буддистов и последователей языческих культов, стала, преимущественно, христианской.
Функция «ниши» в значительной мере связана с трактовкой роли и места религии в процессе европейской интеграции. Наряду с этническим, она рассматривается как конструкция, позволяющая удовлетворить потребности в локальном мироощущении, за которыми стоят вековая история и традиция. Однако попытки представить локальное как позитивную антитезу глобального таят в себе определенные опасности. Реакция локальных культур на глобализацию носит, скорее, консервативный характер. Неоязычество, неофундаментализм, религиозный экстремизм являются крайними формами выражения защиты локальных тенденций. Игнорирование этих тенденций в условиях, когда всякое локальное способно быстро становиться глобальным, уже невозможно.
Третий подход рассматривает религиозный фактор как сознательный камуфляж, прикрывающий реальные противоречия. Так, Славой Жижек в работе «Арабские времена года» прямо говорит, что «нам не нужен диалог религий (или цивилизаций), нам нужны связи солидарности между теми, кто борется за справедливость в мусульманских странах, и теми, кто участвует в той же самой борьбе по всему миру» [3].
Наряду с вышеперечисленными функциями, можно отметить и некоторые особенности, присущие современным религиям в условиях глобализации. Так, можно сказать, что духовную основу глобализации составляет религиозная система ценностей и свойственная американскому обществу роль религии в жизни народа. Это – реальное равенство религиозных организаций перед лицом государства, отсутствие государственных привилегированных деноминаций, функционирование организованной религиозной жизни исключительно на основе добровольной самоорганизации верующих. Государство не оказывает финансовой и политической поддержки каким-либо религиозным организациям, но в то же время никак не препятствует им осуществлять свою миссию. Добровольный характер религиозной жизни и господство демократических форм государственной и общественной жизни – мощный фактор демократизации жизни церковной. Кроме того, демократические принципы, присущие американской религиозной жизни, имеют еще одну сторону, ныне также получившую широкое распространение в мире. Это превращение принципов демократии и прав человека в религиозные принципы. Религия становится духовным хранителем и судьей демократии и гражданских свобод в обществе и государстве. Вместо охранительной функции поддержки существующей власти, по преимуществу исполнявшейся ею в феодальном обществе, она становится критиком власти, с точки зрения ее соответствия морали и справедливости, т.е. выступает некоей альтернативой проявлениям разложения и упадка власти и общества. Разумеется, такая тенденция изменения роли религии наблюдается не везде. 
К примеру, в России духовенство ведущей конфессии – Русской православной церкви – взяло курс на противостояние глобализации, как фактора разрушения традиционных ценностей. Опубликованные в 2000 г. «Основы социальной концепции Русской православной церкви» утверждают в качестве идеального (для православия) образца государственного устройства абсолютную монархию Византии с ее принципами симфонии церкви и государства. Но более гармоничным ее воплощением признается монархия российская. Демократическое правовое государство признается как результат секуляризации. В «Основах» отмечается, что церковь «не может положительно воспринимать такое устроение миропорядка, при котором в центре всего ставится помраченная грехом человеческая личность» [4]. Русская церковь веками существовала в полном подчинении у государства, и тот небольшой в историческом плане срок, что прошел со времени распада СССР, слишком мал, чтобы осознать себя выразителем интересов народа, а не власти.
Еще одной особенностью современной религии является ее детерриториализация. Детерриториализация религии оказывает влияние на ее функциональную составляющую. Религия становится рассеянной поверх традиционных конфессиональных, политических, культурных и цивилизационных границ. Любая религия находит своих приверженцев там, где исторически их никогда не было, и теряет – в регионах традиционного распространения. Субъектом выбора все больше становится отдельная личность, независимо от принадлежности к какой-либо религиозной или этнокультурной традиции. Плюрализм и даже эклектизм религиозных воззрений распространяется не только на уровне различных обществ, но и на уровне индивидуального сознания верующих. Массовое распространение получает эклектическое мировоззрение, сочетающее логически и генетически не связанные между собой элементы, почерпнутые из различных традиционных религий, квазинаучные и, наоборот, примитивные фольклорные представления, переосмысленные образы массовой культуры. 
В этих условиях важнейшим фактором, определяющим духовную атмосферу общества, является толерантность, соблюдение прав человека, создание условий для отправления собственных религиозных убеждений и постепенного включения Другого в духовную и социальную жизнь большинства. Религиозный плюрализм на этом пути выступает как механизм адаптации религии к реалиям современного мира, а так же как альтернатива всем возможным трудностям и противоречиям в развертывании его гуманистического потенциала. 

Список использованной литературы

1 См.: Bauman Z. Intimations of Postmodernity. London, 1992.http://magazines.russ.ru/2003/1/baum.html.
2. Hick J. God Has Many Names. Philadelpia, 1982. – P. 52.
3. Жижек С.Год невозможного. Искусство мечтать опасно.М.,2012. – С. 133.
4. Красиков А. Глобализация и православие//Религия и глобализация на просторах Евразии. М, «Роспэн».2009. – С. 58.

ПРОБЛЕМЫ МЕЖЭТНИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ В КРЫМУ НА СОВРЕМЕННОМ ЭТАПЕ
В.И. Шостка, г. Симферополь (Республика Крым)

Сложные процессы, происходящие в последнее время в различных сферах жизни, сопровождаются и определенным обострением взаимоотношений на национальной и религиозной почве. Сложность в экономической, социальной и политической жизни, борьба за власть, за материальные и имущественные блага в конечном итоге позволяют некоторым лидерам политического бомонда провоцировать конфликтные ситуации, формировать в различных регионах ксенофобские настроения. Новая политическая элита, не всегда осознавая последствия противостояний народов на этнической или этноконфессиональной почве, не имея общих целей и идеологических приоритетов, через средства массовой информации провоцирует негативное отношение одних народов к другим. Наиболее сложным и интересным в этом отношении регионом является Крым – регион, в котором на протяжении многих веков формировалось полиэтничное население, где сообщество народов накопило опыт противостояния негативному влиянию противоречий на национальной и религиозной почве, урегулирования отношений с учетом интересов отдельных этносов, толерантного и уважительного отношения друг к другу. Особенно это интересно в настоящее время, когда население Крыма воссоединилось с Россией. Многие предвещали конфликтную ситуацию, подобную происходившим в недавнем прошлом в Абхазии, Южной Осетии или в Чечне и Дагестане. Однако и на сей раз Крым показал всему миру, что толерантное отношение друг к другу, терпимость и уважительное отношение одних народов полуострова к другим, вопреки политическим амбициям их лидеров, позволили и на сей раз избежать серьезных межнациональных конфликтов.
Однако по-прежнему актуальны вопросы, касающиеся преодоления и предупреждения межнациональных конфликтов, тем более, что в последнее время на эту сферу оказывают значительное влияние процессы общемирового характера: глобализация; ухудшение экологической обстановки; обострение противоречий между богатыми и бедными странами; между исламским миром и странами христианского вероисповедания; ближневосточные конфликты, которые с каждым разом разгораются все сильнее и сильнее; возрастание миграции, изменяющей этносоциальный баланс во многих странах и регионах не только Европы, но и в мире в целом. 
Под влиянием перечисленных факторов обостряется напряженность в межнациональных и межконфессиональных отношениях, усиливается их влияние на общественное сознание. 
Альтернативой подобным тенденциям является формирование толерантного отношения одних этносов к другим, заблаговременное выявление рисков, способствующих развитию конфликтов. 
Предложенная для обсуждения тема носит поисковый научный характер на стыке культурологии, психологии, этнологии, социологии, политологии, управленческих и др. наук. В то же время, в последние годы тема толерантности оказывается в фокусе общественное мнения – на пике трансформации усилий общества, направленных на разрешение проблем нетерпимости в различных сегментах жизни. 
Методологические проблемы толерантности и интолерантности рассмотрены в трудах Ю.В. Арутюняна, Ю.В. Бромлея, Л.Н. Гумилева и др. [1; 2]. Проблемам этнической и религиозной толерантности посвящены работы М.Б. Хомякова, В.И. Гараджи, Э.В. Соколова, В.М. Сторчака, К.В. Коростелиной и др. [3-5]. Вопросы толерантности в поликультурном обществе анализируются в трудах Дж. Берри и М. Уолцера [6].
Несмотря на сравнительно большое количество публикаций, посвященных вопросам этнической идентичности и толерантности, в системе социальных идентичностей в условиях полиэтничного и поликультурного сообщества Крыма практически ничего не изучено. 
Социальная идентичность является связующим звеном между психологией личности и структурой и процессами в социальных группах, в которых эта личность развивается. Идентичность формируется посредством социального взаимодействия. Однажды возникнув, она может поддерживаться, изменяться или трансформироваться в процессе социальных взаимоотношений. С одной стороны, специфическая идентичность обусловлена историей, культурой общества, в котором она формируется, а, с другой стороны, эта культура и история создаются людьми, обладающими специфическими идентичностями. 
Под идентичностью мы понимаем осознанность и оценивание личностью своей причастности к той или иной социальной группе. Развитие идентичности – это взаимодействие трех процессов: биологического, социального (общественного) и эго-развития, причем в процессе этого взаимодействия индивид должен найти и принять ценности для себя и своего вида деятельности. К основам становления социальной идентичности относятся: общественное разделение труда, различие культур, положение в обществе, исторические судьбы народов и формирование специфических интересов каждой общности. С этой точки зрения социальная идентичность – это часть Я-концепции, возникающая на основе знаний индивидуума о членстве в социальной группе вместе с эмоциональной значимостью и ценностью членства в этой группе [7; 8]. 
Система идентичностей представителей этнических меньшинств в Крыму является сильно взаимосвязанной и характеризуется наличием процесса формирования ярко выраженной региональной идентичности на базе общих религии, истории, традиций и языка. 
Процесс формирования национальной идентичности протекает по-разному у представителей разных этнических меньшинств. Чем больше человек идентифицирует себя с группой, тем больше предубеждений он не будет демонстрировать по отношению к другим группам. Сильная этническая идентификация среди жителей отдельных регионов Украины в последние годы оказывает влияние на их потребность в групповой солидарности, антипатию по отношению к другим группам, восприятие угрозы и нетерпимость к ним. 
Нерешенность языковой проблемы или форсированная языковая ассимиляция стали основой для возникновения межэтнических конфликтов, которые таят в себе потенциальную опасность перерастания в экстремистские формы. 
На наш взгляд, в эпоху глобализации и взаимовлияния различных культур необходимо создать условия для формирования гражданина, способного к активной деятельности в полиэтничном и поликультурном обществе. Необходимо национальную идентичность связывать с гармонизацией сосуществования и развития других этносов. 
Принцип толерантности в современных условиях формирования культуры межнациональных отношений должен стать нормой отношений между гражданами разных этносов, одновременно сохраняя культурные, языковые, религиозные и другие различия между ними. 
Толерантность – это не «измена своим принципам и традициям, это готовность не просто жить в мире и добрососедстве с теми, у кого иные убеждения и вера, а готовность жить вместе, не утрачивая идентичности разнозначимых отличий» [9]. Во многих культурах понятие «толерантность» является синонимом слова «терпимость»: терпимость к чужим мнениям, отказ от доминирования, признание равенства с другими этносами. На уровень этнической толерантности влияют образование, место проживания и возрастная группа. Чем выше уровень образования, тем ниже уровень ксенофобии. Большая часть этнофобий имеет корни в переживаниях по поводу национального комплекса неполноценности. Историческая несправедливость вызывает у отдельных групп желание восстановить ее, и тогда эта этническая общность сплачивается вокруг идеи мести той этнической группе, которая считается виновником всех бед. Подобное мы сейчас наблюдаем в Донецкой и Луганской областях. Во всех бедах виноваты «москалі». Как же переубедить людей в том, что они не там ищут виновника трагедии, происходящей сейчас на территории самопровозглашенных Донецкой и Луганской республик?
Прежде всего, необходимо отказаться от стереотипов в межэтнических отношениях, выработать новые ценности, которые стали бы приемлемыми для всех этнических групп и укрепили бы социальную консолидацию общества. Необходимо перейти от противостояния «Я – Они» к диалогу. Но любой диалог должен быть хорошо организованным. А это не так просто. 
В Крыму после воссоединения с Россией поэтапно выполняются задачи по укреплению межнационального согласия, удовлетворения культурных и образовательных потребностей национальных меньшинств. Провозглашены три государственных языка: русский, украинский и крымско-татарский. Принят закон о реабилитации ранее депортированных народов: немцев, болгар, греков, армян и крымских татар. Объявлены общегосударственными праздниками Ураза- Байрам и Курбан-Байрам. Огромную роль при этом играют социально-культурные мероприятия: финансируются издания художественной и учебно-методической литературы; укрепляется материальная база национальных школ, творческих коллективов, музеев, библиотек, медицинских центров и т. п.
Важнейшим аспектом обеспечения прав национальных меньшинств является развитие образования на родных языках и возрождение национальных культур [10]. Изучение родного языка организовано в общеобразовательных заведениях и на базе национально-культурных обществ: армянский язык изучают более 120 человек; болгарский – 77; иврит – 22; немецкий – 78 и факультативно – 39; корейский – 20; эстонский – 27; новогреческий – 91, факультативно – 210; польский – 45 и т. д. [9].
Особое внимание уделяется возрождению и развитию национальных культур, поддержке народных и образцовых творческих коллективов. В настоящее время насчитывается 91 крымско-татарский коллектив, 89 украинских и 81 русский коллектив. Действуют греческие, немецкие, белорусские, армянские, болгарские, караимские и другие творческие коллективы. В настоящее время в Крыму планируют создать «Дом Дружбы». 
В республиканских краеведческом, художественном и этнографическом музеях, городских и районных музеях постоянно функционируют выставки, экспозиции, посвященные культуре и истории национальных меньшинств полуострова. Ведутся работы по реставрации и сохранению памятников и достопримечательностей истории и культуры народов Крыма. В настоящее время ведется подготовка к празднованию 700-летия мусульманской святыни – мечети Хана Узбека. Предоставляется поддержка печатным органам: «Хоффнунг», «Голубь Массиса», «Йылдыз», «Касевет», «Янъы-Дюнья», «Къырым» и др. В ГТРК «Крым» на каналах «Крым–1» и «Крым–24» действуют национальные редакции.
Таким образом, принцип толерантности в межнациональных отношениях становится нормой отношений между гражданами Крыма. А это должно прививать уважительное отношение к историческому прошлому полуострова, к истории его этносов, их обычаям и традициям, укладу жизни, культуре и т. п. 

Список использованной литературы

1. Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса / Ю.В. Бромлей. – М., 2008. – 412 с.
2. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли / Л.Н. Гумилев. - М.: ООО «Изд-во АСТ», 2002.
3. Гараджа В.И. Толерантность и религиозная нетерпимость / В.И. Гараджа // Философские науки. – 2004. – № 3.
4. Соколов Э.В. Культура и личность / Э.В. Соколов. - Л., 1972.
5. Коростелина К.В. Социальная идентичность и конфликт / К.В. Коростелина. — Симферополь: Доля, 2003. – 358 с.
6. Берри Дж. Аккультурация и психологическая адаптация: обзор проблемы / пер. с англ. И. Шолохова // Развитие личности. – 2001. – № 3-4; 2002. – № 1.
7. Проблемы гармонизации межнациональных и межпрофессиональных отношений в Северном регионе / С.Н. Варламова, Г.А. Выдрина, С.П. Малахов и др./ отв. ред. Лопаткин. – Ханты-Мансийск: Изд-во ГУП «Информ.-изд. Центр», 2004. – 225 с.
8. Tajfel H. The social identity theory of inter group behavior / H. Tajfel. - Psychology of Intergroup relations. – Chicago: Melson-Hall, 1986.
9. Шостка В.И.Сельский туризм как вид рекреационной деятельности / В.И.Шостка. – Симферополь : ИТ «АРИАЛ», 2011. – 302 с.
10. Кануннікова О.Р. Толерантність як умова міжетнічної злагоди в Україні / О.Р. Кануннікова // VIII Междунар. научно-практ. конф. «Проблемы гармонизации многонациональных отношений на постсоветском пространстве», 19 декабря 2012 г.: Материалы конференции. – Харьков, 2013. – С. 66-68.

МЕЖНАЦИОНАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ 
В ЗЕРКАЛЕ СОЦИОЛОГИИ
(по результатам социологического опроса молодёжи 
в г. Березники Пермского края)
В.В. Шилов, г. Березники (Пермский край, Россия)

В истории России национальный вопрос неоднократно стоял весьма остро. Например, у основателя Советского государства В.И. Ленина только в официальном 55-томном «полном собрании сочинений» насчитывается порядка 65 работ, посвящённых национальному вопросу. И в наши дни редкое СМИ не касается этой очень деликатной темы. Можно даже отметить, что в последние годы национальный вопрос в Российской Федерации приобретает особую остроту. 
Не случайно в своём ежегодном послании Федеральному Собранию РФ 12 декабря 2013 года на церемонии, состоявшейся в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, Президент В.В. Путин по данной проблеме высказался предельно ясно и довольно жёстко: в частности, по мнению главы государства, межэтническое напряжение в России провоцируют не представители отдельных народов, а люди, лишенные какой-либо культуры, уважения к традициям – как своим, так и чужим: «Это аморальный интернационал, в который входят распоясавшиеся, обнаглевшие выходцы из некоторых южных регионов, продажные сотрудники правоохранительных органов, которые крышуют этническую мафию, и русские националисты, готовые любую трагедию сделать поводом для вандализма и кровавой бузы…» [1].
Данная тема остро обсуждается и в «тихой уральской глубинке» – в г. Березники Пермского края, где гастарбайтеров, по сравнению с Москвой или Санкт-Петербургом, намного меньше, и свадебных кортежей «южан» с «пальбой из оружия» практически не зафиксировано. Например, в канун нового 2014 года на первой полосе старейшей газеты Пермского края «Звезда» (издаётся с 1918 г.) в статье с вызывающим названием «Я – белый расист» читаем: «…Идёт великий откат белой расы со всех занятых ранее позиций: территориальных, социальных, политических… Расология – это наука, а расизм на сегодня – это острая жизненная необходимость. Нужно принимать срочные меры…» [2]. Довольно странно встречать подобные «термины» в уважаемом издании: ведь в современном мире (особенно в России) после Второй мировой войны слово «расизм» приобрело однозначно негативный оттенок. 
По поводу же «принимать срочные меры» можно вспомнить, что подобные прецеденты в истории уже были. Так, в начале 1930-х гг. численность населения Германии («белой и чистой расы») планировалось довести к 1945 г. до 120 млн чел., и для этого нацистские расовые теоретики поощряли не только внебрачную связь, но и хотели ввести многоженство. По мнению Гитлера, офицер СС – кавалер Рыцарского креста мог получить вторую жену. Более того, в 1935 г. под эгидой рейхсфюрера Гиммлера в составе Главного управления по вопросам расы была создана организация «Лебенсборн». Самым важным в данном проекте Гиммлера было создание из детей «Лебенсборна» людей высшей расы: планировалось, что к 2012 году, то есть через 70 лет, новая арийская раса господ вытеснит с лица планеты всех прочих её обитателей. На Нюрнбергском процессе организация «Лебенсборн» была объявлена преступной.
Современным «белым расистам» можно порекомендовать посмотреть фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм», в котором убедительно показано, что предложенное фашистскими «учёными» и частично воплощённое на практике «размножение белой расы» мало чем отличается от «племенного скотоводства». Замечательный фильм М. Ромма (один из выдающихся публицистических документальных фильмов советской эпохи, вышедший на экраны ещё в 1965 г.) нельзя смотреть без содрогания, в том числе, и кадры о трагедии «неполноценных народов».
В тоже время, утопичность лозунга «все люди – братья» очевидна. Проблема «политкорректности» – одна из острейших на сегодняшний день даже в экономически процветающих регионах мира: и в США [3], и в Западной Европе [4] и в Азии [5]. 
Существует проблема межнациональных отношений и в Пермском крае. Например, в начале 2014 г. почти все прикамские СМИ сообщали, что только благодаря оперативной работе полиции удалось предотвратить массовую драку с национальным подтекстом (в социальные сети были «сброшены» лжеинформация об убийстве русского парня и призывы отомстить «понаехавшим»; сообщалось время и место сбора) [6]. В указанное время, действительно, в центре Перми, около Центрального рынка собралось значительное количество людей (в основном, молодых), «пришедших отомстить», более 130-ти из которых были задержаны пермской полицией [6].
В последние годы в официальный государственный праздник 4 ноября во многих городах РФ, в том числе и в нашем краевом центре – Перми, проходят и так называемые «Русские марши». В 2014 г. в этот день они прошли более чем в 100 городах России. По данным прикамских СМИ, в 2013 году в миллионой Перми в «Русском марше» приняло участие около тысячи человек, в 2014 г. насчитали в пять раз меньше – порядка 200 участников [7].
Тем не менее, отметим, что вряд ли можно считать «национальный вопрос» главным вопросом современной России. Приведём данные социологов. Так, в октябре 2013 г. (сразу после известных на всю Россию бирюлёвских событий) «Ромир-мониторинг» провёл опрос, и на вопрос «Что Вас особенно тревожит сегодня» получил такие данные: 1. Уровень бедности – 69% опрошенных. 2. Рост цен – 59%. 3. Коррупция – 40%. 4. ЖКХ – 37% [8].
А вот «межэтнические проблемы», по данным «Ромир-мониторинг», волнуют только 12% россиян. Вроде бы, на первый взгляд, судя по результатам соцопроса, в обществе есть и более существенные проблемы, но здесь же социологи констатируют, что за последние 10 лет число респондентов, которых эта проблема ощутимо тревожит, выросло в четыре раза (с 3% до 12%) [8].
Специалисты «Левада-Центра» тоже отмечают в своих исследованиях значительный процент респондентов, поддерживающих лозунг «Россия для русских». Согласно опросам «Левада-Центра», так или иначе поддерживают лозунг «Россия для русских» 58% населения страны. При этом устойчивое, агрессивное ядро составляет только 12-15%. Именно они, по мнению социологов, и являются носителями и распространителями вируса националистических настроений [9]. Тем не менее, несмотря на небольшую прослойку «ксенофобной части населения», в РФ проблема межнациональных отношений требует сегодня тщательного анализа.
«Рецептов» решения этой крайне непростой проблемы уже довольно много; в данной статье на основе результатов социологического опроса березниковской студенческой молодёжи предпринята попытка показать отношение молодого поколения к «национальному вопросу», на основе чего можно будет корректировать векторы «патриотического воспитания» (или начать их разработку).
По данным на 1 января 2014 г. в Пермском крае проживало 2 634 461 человек [10]. Национальный состав представлен в крае так: русские (90,8 %), татары (3,8 %),башкиры (0,8 %), коми-пермяки (0,8 %), украинцы (0,7 %), удмурты (0,5 %) и др. народы [10]. 
Согласно последней переписи в РФ (с 1 по 10 октября 2010 г.), национальный состав в г. Березники следующий: русские (92,6 %), татары (3,2 %), украинцы (0,8 %), коми-пермяки (0,7 %), прочие (2,7 %) [11].
Примечательно, что в 2011 г. краевой центр Пермь вновь стал городом-«миллионником» (впервые данный «статус» он приобрёл в 1979 г., в «нулевые годы» утратил), но теперь доминирующим фактором, позволившим перешагнуть городу рубеж «миллионника», стали миграционные процессы. По итогам 2011 года, в Перми зафиксирован высокий миграционный прирост – 8 787 человек. Рост сальдо миграции в определённой мере связан и с изменением в статистическом учёте долгосрочной миграции населения: кроме лиц, зарегистрированных по месту пребывания на длительный срок (девять месяцев и более) [12].
Всего же, по данным Пермьстата, в Пермский край в 2013 году въехало 79 тыс. мигрантов, из них более 3 тысяч – в Березники.
По словам заместителя начальника березниковского отдела УФМС, разрешение на временное проживание до трёх лет получили 224 человека, а постоянный вид жительства имеют 102 человека. Иностранные граждане (чаще выходцы из Узбекистана и Таджикистана), в основном, имеют временный учёт и приезжают в город посезонно [13]. Как правило, «наплыв» начинается весной и заканчивается осенью, в период активной продажи фруктов и овощей, а также строительства и ремонта помещений и других объектов.
Разумеется, в Пермском крае существуют и «общероссийские проблемы с мигрантами», как то: регистрация мигрантов, «резиновые квартиры», но это, по сравнению, скажем, с московским Бирюлёво, – небольшое зло. Мы решили провести в г. Березники – «среднестатистическом городе» Российской Федерации – социологическое исследование (опрос-анкетирование) с целью выяснить мнение студенческой молодёжи по сложной проблеме межнациональных отношений. 
«Городской округ г. Березники» Пермского края – это крупный промышленный центр, где работают такие промышленные гиганты, как ОАО «Уралкалий» (производит более половины калийных удобрений страны), ОАО «Корпорация ВСМПО-АВИСМА» (титан, магний, магниевые сплавы), ОАО «Березниковский содовый завод» (сода кальцинированная, средства синтетические моющие, натрий, известь негашеная), ОАО «ОХК «УРАЛХИМ» Филиал «Азот» (аммиачная селитра, карбамид и прочие азотосодержащие удобрения); второй по социально-экономическому потенциалу населённый пункт Западного Урала (после краевого центра Перми) с населением более 152 тыс. жителей, из которых молодёжь в возрасте 18-30 лет на 1 января 2014 г. составила 26 913 человек [14].
Всего было проанкетировано 348 человек (мужчин – 180; женщин – 168) в возрасте от 17 до 30 лет. Респондентами выступили студенты Березниковского филиала Пермского национального исследовательского политехнического университета (БФ ПНИПУ), Березниковского филиала Пермского государственного национального исследовательского университета (БФ ПГНИУ), Березниковского строительного техникума, Березниковского политехнического колледжа, Березниковского медицинского училища (техникум) и Березниковского техникума профессиональных технологий.
На первый вопрос анкеты: «Что Вас особенно тревожит сегодня?» были получены следующие ответы (в порядке значимости): 1) рост цен – 220 (63,22%); 2) уровень бедности – 119 (34,2%); 3) ЖКХ – 109 (31,3%), 4) коррупция – 96 (27,6%), 5) межэтническая проблема – 35 (10,06%) и 6) другое (маленькая зарплата, цена на бензин, безработица, бездомные дети, наркомания и т.п.) – 35 (10,06%). 
На второй вопрос анкеты «Существует ли в России межэтническая проблема?» респонденты ответили: 
а) да, это одна из самых острых проблем – 46 (13,2%),
б) это проблема достаточно актуальна – 206 (59,2%),
в) не считаю эту проблему характерной для нашего общества – 47 (13,5%),
г) затрудняюсь ответить – 49 (14,1%).
Как видим, респонденты, отвечая на первый вопрос анкеты, хотя и указывали, что кроме межэтнических отношений существуют более важные проблемы (рост цен, уровень бедности, ЖКХ и коррупция), в тоже время 72,4% опрошенных признали межэтнические отношения весьма проблемной реалий жизни в РФ (59,2% назвали эту проблему достаточно актуальной, 13,2% – одной из самых острых).
На вопрос «Касалась ли Вас лично межэтническая проблема?» березниковская молодёжь ответила так:
а) да, касалась – 21 (6,04%),
б) в какой-то мере – 82 (23,56%),
в) не имеет ко мне никакого отношения – 178 (51,15%),
г) затрудняюсь ответить – 65 (19,25%).
Данные заставляют задуматься: почти каждый третий опрошенный в той или иной мере соприкасался с проблемой межэтнических отношений.
Ответы на вопрос анкеты «Почему возникают межэтнические конфликты?» расположились, в порядке значимости, таким образом:
а) из-за психологического непонимания – 147 (42,24%),
б) из-за религиозных взглядов – 126 (36,21%),
в) из-за политических взглядов – 70 (20,12%),
г) из-за рабочих мест – 69 (19,83%),
д) из-за бытовых сcор – 28 (8,05%);
«другое» – 19 (5,46%), «не знаю» – 2 респондента, и по 1 – «из-за несовершенного законодательства и визового режима», «тревог для этого нет», «из-за бестактности приезжих», «от несоблюдения культурных традиций», «затрудняюсь ответить».
На вопрос «Обращаете ли Вы обычно внимание на национальность окружающих?» респонденты ответили: 
а) обычно не обращаю – 130 (37,35%),
б) обычно обращаю – 111 (31,9%),
в) только в том случае, если они чем-то мне не симпатичны – 107 (30,75%).
На вопрос анкеты «Представьте себе, что в Вашем городе живут только представители Вашей национальности. Как бы Вы лично к этому отнеслись?» ответы распределились следующим образом:
а) скорее, положительно – 206 (59,2%),
б) безразлично – 128 (36,8%),
в) скорее, отрицательно – 14 (4,0%).
Распределение ответов на следующий вопрос «Как бы Вы лично восприняли то, что Ваш ближайший родственник решил вступить в брак с представителями другой национальности?» даёт несколько иную картину, по сравнению с предыдущим:
а) скорее, положительно – 41 (11,8%),
б) безразлично – 130 (37,4%),
в) скорее, отрицательно – 48 (13,8%),
г) в зависимости от национальности – 129 (37,0%).
В связи с этим, интересны ответы и на вопрос «Если Вы предпочли ответ «в зависимости от национальности», то представителя какого народа Вы хотели бы видеть в качестве мужа (жены) Вашего ближайшего родственника?»: 33 респондента хотели бы видеть в качестве мужа (жены) ближайшего родственника – русских, 10 респондентов выбрали украинца, ещё 10 – итальянца, 10 – просто «европейца», 9 – американца, 6 – британца и 8 – «из Англии», 6 – японца, 5 – француза, 5 – белоруса, 3 – корейца, 3 – православного славянина, 3 – афроамериканца, 3 – представителя татарского народа, и по одному респонденту: грека, финна, мусульманина, чеченца, из башкир, канадца, армянина, португальца, еврея, а также «латинца», «из Польши», азиаты, шведы, голландцы, литовцы, Узбекистан, Удмуртия. Здесь же: 6 респондентов ответили – «Затрудняюсь ответить», 3 – «не знаю», по два респондента – «любого» и «своей национальности», 9-ти респондентам это «абсолютно безразлично», и по одному представителю молодёжи написали: «кого я посчитаю нужным», «зависит от характера человека, его поступков», «в зависимости от человека и его семьи», «желательно, чтобы была красивая», «главное, чтобы человек был хорошим». Небольшая часть респондентов ответила, что национальность не имеет значения, главное, чтобы это были не: таджики (3 респондента), татары (3), лица кавказкой национальности (3), «чурки» (2), «все, кроме Азии и Востока» (2).
Отметим, что в «паспортичке» анкеты мы просили указать национальность. Приведём данные: русские – 335 (96,7%) респондентов, татары – 5 (1,4%), по одному (0,3%) – метис, молдаванка, узбек, мордва, украинец, «результат дружбы народов», «русско-немец», немец. 
На вопрос анкеты «Как Вы поступите, если станете свидетелем этнического конфликта?» ответы получены следующие: 17,8% респондентов сказали, что «вмешаюсь и встану на сторону обиженного», 63,8% (222 респондента) затруднились с ответом, а 16,7% вообще ответили «отойду в сторону и не стану вмешиваться». Ещё шесть человек (1,7% опрошенных) написали: «Вызову полицию», «сначала посмотрю, потом вмешаюсь и позлорадствую», «только если разобраться словами, а не кулаками», «зависит от ситуации и настроения», «встану на сторону русского» и ещё раз «вызову сотрудников полиции». 
На вопрос «Готовы ли Вы отстаивать интересы государства, демократического правительства в случае межнационального или политического конфликта?» ответы выгладят, по сравнению с ответами предыдущего вопроса более оптимистично:
а) готов с оружием в руках защищать интересы Родины – 118 (33,9%),
б) не могу по причине возраста, болезни – 20 (5,75%),
в) меня это не касается, это дело профессионалов – 145 (42,24%),
г) другое – 51 (14,09%) («В зависимости от конфликта и его сути», «Наверное, да», «Интересы нынешнего государства – НЕТ!» «Если проблема возникнет именно в Березниках, то готова», «Готова, но без вмешательства оружия», «Разделяю понятия «Родина» и «государство», интересы последних не интересуют» и т.п.). Здесь же 14 человек (4,02 %) – «затрудняются ответить».
На вопрос «Как Вы относитесь к участникам “Русского марша”?» березниковская молодёжь ответила:
а) сам(а) принимаю участие, или мечтаю стать его участником – 18 (5,17%),
б) отношусь к ним равнодушно – 212 (60,92%),
в) они провоцируют межэтнические конфликты – 59 (16,95%),
г) другое – 46 (13,22%).
Примечательно, что 18 человек (5,17 %) написали: «Первый раз об этом слышу». Здесь же в графе «другое» были и такие ответы: «затрудняюсь ответить» – 3 человека, «Они имеют право высказать свою точку зрения», «дураки», «показуха», «не уверена, чем они занимаются», «глупые люди» и т.п. 
Попробуем подвести некоторые итоги. В нашей истории периодически не только представители молодёжи, но и люди зрелых, старших возрастов, когда теряют чёткое представление о будущем, тогда – в качестве компенсации, уравновешивающего представления – и растёт враждебность к внешнему миру, возникает порочное ощущение, что у страны «есть и внутренние враги».
Сами по себе националистические и расистские настроения вряд представляют угрозу России (не считая, разумеется, их агрессивное радикальное ядро), но если национализм соединится с социальным протестом, то вместе они могут приобрести очень опасный характер, вплоть до протеста антиправительственного, антирежимного, стать мощной взрывной силой. В нашем случае, следует обязательно отметить, что мы опрашивали представителей только студенческой молодёжи, которые, в отличие от рабочей молодёжи и молодёжи с девиантным и деликвентным поведением, более образованы и в целом более успешны. Можно предположить, что у последних групп молодых людей чувство неприязни к другим будет ещё выше.
Впрочем, не стоит забывать о возрастном максимализме и бескомпромиссности наших респондентов. Возможно, их негативные высказывание о власти можно сравнить с известным высказыванием А.С. Пушкина (великого русского поэта с родословными корнями из Северной Африки!): «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство» [15]. Иронично в связи с этим писал и М.Е. Салтыков-Щедрин: «Многие склонны путать два понятия: “Отечество” и “Ваше превосходительство”»… [16].
Нетерпимость к инакомыслию, наряду в современном российском обществе «пропастью между богатыми и бедными», может привести к ещё более глубокой конфронтации между различными слоями населения, то есть к росту социальной напряжённости. Во всяком случае, проводимые нами социологические опросы молодёжи в «уральской глубинке» подтверждают это. 

Список использованной литературы

1. Путин В.В. Ежегодное послание Федеральному Собранию РФ 12 декабря 2013 года на церемонии, состоявшейся в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. [Электронный ресурс]: Режим доступа http://www.bbc.co.uk/russian/business/ 2013/12/131212_putin_address_2013 (дата обращения 19.11.2014).
2. Юшков Р. Я – белый расист // Звезда (Пермь). 2013. № 145 (32161). 20 декабря, с. 1.
3. Шилов В.В. Воспитание, образование, здоровье нации на Юге США: из опыта прямого наблюдения в июле-августе 2009 года (социологическое эссе). Галф-Шорес – Березники, 2010. 170с.: илл.
4. Шилов В.В. Амстердам: по результатам поездки в 2012 году. Историко-социологическое издание. – Пермь: Изд-во ПНИПУ, 2013. 204 с.: илл.
5. Шилов В.В. Путевые заметки из Юго-Восточной Азии. Королевства Таиланд и Камбоджа (историко-социологическое издание). Березники: ООО «ПрессА», 2012. – 111 с.: илл.
6. Олег Новосёлов: Провокация! В Перми задержано более 100 боевиков. «По сути, ребята-националисты собрались хачей погонять» / Архив редакции © Служба новостей «URA.Ru». [Электронный ресурс]: Режим доступа http://ura.ru/content/perm/13-01-2014/news/1052172210.html (дата обращения 02.03.2014).
7. Хлобыст Ю. 4 ноября – День народного единства выдалось богатым на народные сходы // Звезда (Пермь). 2014. 7 ноября. – С. 1. 
8. Данные по: Костиков В. Как оценить качество нашей жизни? // Аргументы и факты (Москва). 2013. 6 ноября. 
9. «Кремль боится не удержать контроль над националистами»: Социологи фиксируют серьёзный рост националистических настроений (интервью с член-корреспондентом РАН, директором Института социологии РАН Михаил Горшков и директор Левада-Центра Львом Гудковым). [Электронный ресурс]: Режим доступа http://svpressa.ru/society/article/38650/ (дата обращения 21.11.2014).
10. Данные Росстата. Численность Пермского края [Электронный ресурс]: Режим доступа https://ru.wikipedia.org/wiki/ (дата обращения 19.11.2014). 
11. Национальный состав г. Березники Пермского края. Данные по: Итоги: Пермьстат (Территориальный орган Федеральной службы государственной статистики по Пермскому краю) [Электронный ресурс]: Режим доступа http://permstat.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat_ts/permstat/ru/census_and_researching/census/national_census_2010/score_2010/score_2010_default  (дата обращения 19.11.2014).
12. Данные по: Пресс-служба Территориального органа Федеральной службы государственной статистики по Пермскому краю // Новый Компаньон (Пермь). 2012. 11 апреля.
13. В прошлом году в Березники въехало более 3 тыс. мигрантов. – [Электронный ресурс]: Режим доступа http:// berezniki.bezformata.ru/listnews/vehalo-bolee-3-tis-migrantov/9706309/ (дата обращения 22.08.2014).
14. Данные по: Шилов В.В., Мирошникова А.В., Веденеева Л.Н.  Политические лидеры глазами молодёжи (по результатам соцопроса в г. Березники Пермского края) // Россия и Европа: связь культуры и экономики: Матер. IX межд. научн.-практ. конф. – Прага, Чешская республика: Изд-во WORLD PRESS s.r.o., 2014. – С. 298-301.
15. Письмо А.С. Пушкина П.А. Вяземскому. 27 мая 1826 г. Из Пскова в Петербург [Электронный ресурс]: Режим доступа http://rvb.ru/pushkin/01text/10letters/1815_30/01text/1826/1378_195.htm (дата обращения 19.11.2014).
16. Салтыков-Щедрин М.Е Сводная энциклопедия афоризмов [Электронный ресурс]: Режим доступа http://dic.academic.ru/dic.nsf/aphorism/2930/ (дата обращения 19.11.2014).

СОВРЕМЕННЫЕ ОСОБЕННОСТИ ЭТНОНАЦИОНАЛЬНОГО СОЗНАНИЯ СТУДЕНТОВ ИЗ АЗЕРБАЙДЖАНА 
Н.М. Божко, г. Харьков (Украина) 

Проблема изменения этнонационального состава студенчества, обучающегося в Украине, в последнее время регулярно обсуждается на различного рода совещаниях, конференциях и семинарах. Ею уже давно и весьма продуктивно занимаются преподаватели русского языка как иностранного, так как именно они обеспечивают первые шаги в процессе аккультурации иноэтнического контингента в новой экономической, культурной и языковой среде. Соответственно, знание о ментальности, особенностях этнической культуры и психологии азербайджанцев представляют несомненный интерес для тех, кто вводит их в пространство нового языка и культуры.
Кто же такие азербайджанцы и что следует знать преподавателю, который будет работать с данной категорией учащихся?
В первую очередь, это – молодые люди, родившиеся уже в постсоветском обществе и являющиеся носителями особого мышления. Они называют себя азербайджанцами по названию государства, гражданами которого они являются, хотя могут представлять один из достаточно многочисленных народов данной страны. Фактически перед нами – представитель общности, единство которой поддерживается единством государственного языка, достаточно долговременный литературный статус которого не оспаривается.
Азербайджанцы являются вторым по численности тюркским народом мира, уступая только туркам (70 млн.). Большая часть азербайджанского этноса проживает в Иране (около 30 млн.), в самом Азербайджане – около 10 млн. Несколько миллионов азербайджанцев компактно проживают также в Грузии, России (Дагестан), Турции, США (1 млн.) и в некоторых других странах, однако основной костяк этноса сосредоточен в Азербайджане и Иране. Таким образом, в мире проживает до 45 миллионов азербайджанцев (оценка на 2013 г.) (Countries and Their Cultures, 2013). В Украине азербайджанская диаспора составляет около 500 тыс. человек.
Азербайджан не является исламским государством, хотя большая часть населения исповедует ислам. Многие азербайджанцы считают себя духовными наследниками зороастрийцев Само название «Азербайджан» – страна огней (точнее – «Азарбайджан») является арабизированной формой от перс. Āδarbāδāgān (Āδarbāyagān), восходящего к среднеперсидскому Āturpātākān. Название Азарбайджан переводится с персидского как «собирающий огонь» (азар — «огонь», бадаган — «собирающий») и связывается с древним культом поклонения огню.
Прежде всего, Азербайджан – светская страна. Практикующих мусульман здесь немного, а религиозных фанатиков – практически нет. В определенном смысле это является следствием того, что данные территории уже более 100 лет являлись местом, где промышленная деятельность региона собирала огромное количество представителей разных народов, которые исповедовали разные религии. 
С одной стороны, Азербайджан – европейская страна, член Совета Европы, а с другой – член Лиги Исламских Стран. В 2009 г. Баку был торжественно объявлен «культурной столицей исламского мира».
Эта своеобразная социально-культурная двойственность нашла свое выражение в том, что азербайджанцы в большинстве своем не являются этнонационалистами. Им не свойственна этническая ксенофобия, они толерантны к представителям других наций и вероисповеданий, так как длительное время живут в условиях полиэтнического государства, коренное население которого проживает не только в границах собственного государственного образования.
Азербайджанцы – носители преимущественно светского мировоззрения, хотя в большинстве своем не считают себя атеистами. Однако даже у немногочисленной наиболее религиозной части населения вера обычно не принимает характер фанатизма. Это в немалой степени связано с присущим характеру азербайджанцев релятивизмом и прагматизмом. В силу существовавшей в прошлом феодальной, региональной и клановой раздробленности, у азербайджанцев региональное самосознание (местничество) иногда превалирует над общенациональным, что нередко ведет к проявлениям регионализма в обществе. По мнению ученых, азербайджанцы в этом смысле имеют много общего с итальянцами, которые на протяжении уже нескольких столетий являются народом, клановые интересы которого часто затмевают общенациональные.
В 2002-2003 году среди студентов ряда бакинских вузов был проведен опрос, который показал, что большинство респондентов считает, что этническое разнообразие делает их страну культурно более богатой и более интересной, что все национальности должны иметь равные права, что Азербайджан – общий дом для многих этнических групп, и различные этнические группы, живущие в одной стране, могут легко принять друг друга такими, какими они являются, и уважать взаимные права друг друга. При этом все люди, живущие в Азербайджане, должны понимать и говорить на азeрбайджанском языке, а правительство должно одобрять и благоприятствовать использованию единого официального языка в стране – азeрбайджанского языка.
Исследование показало, что современная азербайджанская молодежь не демонстрирует этноцентристских установок и чувствует себя вполне комфортно в полиэтнических структурах и сообществах. В целом, участники опросов оценили состояние межэтнических отношений в Азербайджане позитивно (62,6%), либо удовлетворительно (29,1%).
Исследователи социально-политических проблем страны считают, что альтернативой национализма в стране является идеология азербайджанизма, консолидирующая многочисленные народы, проживающие в Азербайджане. Её суть весьма проста: «Мы – азербайджанцы, граждане Азербайджана. У нас единая Родина – Азербайджан, единая история, единая культура, единый язык – азербайджанский. Мы дружно, рука об руку, строим свое независимое государство. Мы европейская нация и проводник западных прогрессивных идей в Азии». Она утверждает, что азербайджанцы, как граждане одной страны, должны думать о совместном проживании, заботиться о том, чтобы отношения между национальными группами формировались гармонично, а не принимали характер противостояния и отчуждения, не говоря уже о конфликтах. Очень важно ответить на вопросы: будет ли происходить интеграция или дезинтеграция, ассимиляция или плюрализм, будет ли это националистическая, этноцентристская модель или модель гражданского общества.
Подобные подходы, формирующие мировоззрение молодых азербайджанцев, которые приезжают учиться в Украину, значительно облегчают их вхождение в новую этнокультурную и полиэтничную среду.
Работая в группе, где учатся студенты из Азербайджана, преподаватель должен иметь определенную информацию о некоторых особенностях их национального характера и психологического типа.
Как правило, выходцы из Страны огней обладают: высокоразвитым, обострённым чувством национальной гордости, самолюбием и самоуважением, большой приверженностью к национальным традициям и привычкам, родовой сплочённостью и ответственностью. В основном, это представители холерического и сангвинического типа темперамента, отличающиеся взрывной эмоциональностью, повышенной чувствительностью к чужим поступкам и суждениям, ярко выраженным стремлением к самопрезентации, большой самостоятельностью, активностью и инициативностью, упорством и настойчивостью в достижении поставленных целей во всех видах деятельности. 
С детства в них воспитывается уважение к старшим по возрасту, социальному положению и должности. Многие из них отличаются хорошей физической подготовкой и стремлением к лидерству среди представителей других этнических общностей и в многонациональных коллективах. 
Исследователи указывают на то, что практически все они обладают хорошими организаторскими способностями, коммуникативными качествами, самостоятельностью. По своему характеру представители этой этнической общности любознательны, сообразительны, храбры, свободолюбивы, соблюдают данные ими обещания.
Как правило, держатся они скромно, но с достоинством, характеризуются при этом быстротой суждений и выводов, которые подчас делаются весьма скоропалительно и не всегда могут быть однозначно истолкованы другими людьми.
Психологи предупреждают о необходимости учитывать их повышенную эмоциональность, которая в условиях полиэтничной группы может приводить подчас к непредсказуемым конфликтам, когда они склонны решать вопросы «с позиции силы», вступаться за своих земляков вне зависимости от того, правы те или нет. В этом, с нашей точки зрения, проявляется идеология азербайджанизма.
Доверием, дружеским отношением и участием от них можно добиться большего, нежели давлением или принуждением. В конфликтных ситуациях азербайджанцы эмоционально не воздержаны и горячи. 
Следует помнить, что нам сегодня приходится иметь дело с представителями нового поколения, которое выросло и сформировалось уже в полностью независимом государстве. Ликвидация «железного занавеса», контакты с зарубежными сверстниками, обучение за рубежом, посещение иностранных государств, стремительное распространение английского языка и интернет-технологий привели к неуклонно возрастающей интеграции азербайджанской молодежи в глобальный межкультурный и межцивилизационный диалог. 
Современные условия рыночной экономики сформировали у молодого поколения такие черты характера, как большая деловитость и практичность, уменьшив иждивенчество и инфантилизм. Но при этом азербайджанцы нередко подходят к жизни излишне прагматично, часто руководствуясь лишь сиюминутными интересами. Они очень чувствительны к успеху в любой форме, будь то оценка за контрольную работу или аплодисменты за выступление с национальным танцем на концерте.
Педагоги и психологи отмечают появление в студенческой среде таких отрицательных явлений, как «надпознавательная» ориентация и во многом прагматичная установка не на получение знания, а лишь на приобретение сертификата об образовании.
Часть студентов считает, что они не получают профессию, а приобретают всего лишь образование, которое не выступает достаточным основанием для их личной карьеры и успеха. У большинства представителей азербайджанского этноса отношение к труду неоднозначное. Лишь часть из них добросовестно осваивает профессию, свое дело. Основная масса ставит целью просто найти в будущем «тепленькое место». Об этом они достаточно откровенно сообщают преподавателям.
Они охотно общаются и взаимодействуют с людьми разных национальностей, с готовностью берутся за изучение русского языка, хотя, как правило, достигают не очень больших успехов. Преподаватель, работающий в такой группе, должен помнить, что иногда, даже зная русский язык, азербайджанец в межнациональном общении скрывает это, пытаясь, когда нужно, использовать такое обстоятельство в своих интересах.
Ученый из Казани С.Х. Халитова провела весьма интересное исследование проявления личностных особенностей представителей некоторых этнических групп в условиях межэтнического взаимодействия [4]. Относительно азербайджанцев она сделала следующие выводы: 1) азербайджанцам свойственны активность, стремление к самоутверждению, к демонстративным формам поведения, они стремятся доминировать в деятельности и в общении; 2) азербайджанцев отличает низкий уровень выраженности стиля поведения «сотрудничество» при этновзаимодействии; 3) повышенные значения у азербайджанской группы по показателю «агрессивность» по сравнению с армянской, чеченской, таджикской, татарской и узбекской группами говорят о выраженности у азербайджанцев данного типа поведения по отношению к иногруппам; 4) азербайджанцам свойственны активность, стремление к самоутверждению даже крайними способами, к демонстративным формам поведения, к попыткам доминировать в деятельности и в общении.
Приведенная по данному контингенту учащихся информация может помочь преподавателю сориентироваться в условиях полиэтничной учебной группы и избежать ситуаций взаимного недопонимания или даже межкультурного конфликта.

Список использованной литературы

1. Алекперли, Ф.У. (2011) Парадигмы азербайджанского национального сознания // Научное Общество Кавказоведов. 23.09.2011 | 12:59. URL:  http://www.kavkazoved.info/authors/farid-alekperli.html 
2. Гареева С.М. Усиление эскапизма как проблема подлинности жизни// Антропологическая соразмерность: материалы Всероссийской научной Конференции. – Казань : Изд-во Казан.гос.технол.ун-та, 2009. – С.33-36.
3. Крысько В.Г. Этнопсихология и межнациональные отношения. Курс лекций / В.Г. Крысько.— М.: Издательство «Экзамен», 2002. – 448 с.
4. Халитова С.Х. Национально-психологические особенности представителей азербайджанской диаспоры в Татарстане // Формы и методы совершенствования учебного процесса: Материалы ХХIV межвузовской научно-методической конференции». – Казань: Казанское высшее артиллерийское командное училище 17-18 декабря 2008 г. – Казань: Изд-во Казанского высшего артиллерийского командного училища, 2008. – С.109-115.

НЕИЗВЕСТНАЯ СТРАНИЦА РУССКО-УКРАИНСКИХ ОТНОШЕНИЙ 2-Й ПОЛОВИНЫ XVII В.
Р.С. Кривоченков, г. Белгород (Россия)

В отечественной историографии, посвященной русско-украинским отношениях 2-й половины XVII в., немало места было уделено исследованиям братской дружбы русского и украинского народов и их совместной борьбы с иноземными завоевателями. И в дореволюционной, и, в особенности, в советской историографии, дружба великороссов и малороссов возведена в некий не подвергаемый критике догмат. Так, стремление «увековечить» братские отношения русского и украинского народов в полной мере проявилось в диссертационном исследовании Д.И. Мишко [8], в котором имевшие место межнациональные противоречия не получили всестороннего рассмотрения. Подобные однобокие оценки событий присутствуют, например, в исследовании Я.Е. Водарского [3]: «Война 1677-1681 гг. послужила доказательством огромного значения объединения сил русского и украинского народов в борьбе с иноземными захватчиками» [3, с. 530-531].
Сегодня, в условиях существующей напряженности в российско-украинских отношениях, данная проблема приобрела ярко выраженную политическую окраску, что не замедлило сказаться и на исторических исследованиях. В современной украинской историографии и раньше предпринимались попытки качественного пересмотра русско-украинских отношений во второй половине XVII века, в частности [см.: 12], выдвинуты идеи, что Украина не стремилась присоединиться к России «на века», а объединение являлось вынужденным этапом на пути создания независимого государства; такая политика и проводилась гетманами Левобережной и Правобережной Украины вплоть до начала XVIII в., а союз с Московским государством во второй половине XVII в. воспринимался «меньшим злом» и временной мерой в сложившихся внешнеполитических хитросплетениях в регионе. 
Понятно, что в исторической науке этот вопрос продолжает оставаться дискуссионным. Данное исследование ни в коей мере не преследует цели умаления боевого единения русских и украинских войск перед османской угрозой; наша задача – показать, исходя из данных исторических источников, что отношения между «братскими народами» были далеко не идиллическими. Об этом свидетельствуют, к примеру, материалы нового дополненного издания дневника шотландца на русской службе Патрика Гордона и различные документы «Актов Юго-Западной России». Поэтому представляется, что есть все основания утверждать, что между Москвой и украинскими гетманами в то время существовали отношения обычного союзничества, причем, время от времени довольно зыбкого и ненадежного. 
Отправной точкой, значительно усугубившей недоверие между русскими и украинцами, стало Андрусовское перемирие, заключенное в 1667 году. В данном договоре Россия отказывалась от Белоруссии и от половины Украины, удержав на правом берегу Днепра лишь Киев, да и тот – на два года. В такой обстановке измена гетмана Левобережной Украины не была уж столь неожиданной, обусловленной лишь стремлением Брюховецкого «поддаться Турции, в надежде вассальной самобытности под ее властью» [5, с. 118]. Это было также мотивировано всем тем, что тяготило украинцев: неприязнью малороссиян к московским порядкам, уплате налогов, содержанию московских гарнизонов в городах. Ситуация накалялась до предела: «полковники, принялись возбуждать своих подчиненных против московской власти и приготовлять их к изгнанию воевод и ратных царских людей» [там же, с. 119]. Но самым негативным моментом для союзнических отношений, было проявление сепаратистских настроений и непосредственное участие простого люда, который таким образом выказывал несогласие и нежелание быть под властью московского царя:
«Малороссияне стали враждовать тогда не только с царскими ратными людьми, но и со всеми людьми великороссийского происхождения. Ехали крестьянские великороссийские подводы с запасами в Киев; в Батурин, у городских ворот напали на них малороссияне, отняли возы и лошадей, а четырех крестьян убили до смерти. Малороссийские мужики, по наущению запорожцев, подосланных Бруховецким, беззастенчиво кричали: “вот пришла пора всем на быть вольными козаками, и во всех малороссийских городах надобно вырубить воевод и царских ратных людей!”» [5, с. 121]. Малороссийские летописи комментируют произошедшие события следующим образом: «в есене повстали бунти на насланнiе Воеводи, за великiе ихъ здирства и напасти и перепись» [6, с. 191].
Подобная тенденция постепенного нарастания недовольства центральной властью в полной мере проявилась и в гетманство Демьяна Многогрешного. В частности, в его письме к архиепископу Лазарю Барановичу (которое датировано 1669-м годом), с выражением сожаления о неполучении своевременно помощи из Москвы для успокоения Малороссии, констатировалось: «Доволно и моей верности и услуги. Богъ толко видитъ, какого прилагалъ есмъ раденiя прилежно, чтобъ я сей край успокоилъ и подъ высокодержавную руку его царского пресветлого величества приклонилъ; толко какъ вижу, сами того ихъ милость не желаютъ господа бояре» [1, Т. 9. № 23, с. 101].
Вскоре это честолюбие и желание большей независимости от Москвы побудило гетмана к измене царской власти, причем мотивы были прежними, а стремление заручиться османской поддержкой – уже устоявшимся: «Салтана турского хвалилъ онъ Демко безпрестанно: лутче де ему быть у турского салтана, нежели у царского величества къ подданстве. И говорилъ де онъ Демко всей старшине, что бутто Москва неправдива и хочет съ Поляки всех малороссийских жителей посечъ и грады испустошить, и для того посеченiя бутто царское величество Полякомъ далъ многiе тысячи денегъ» [1, Т. 9. № 147, с. 753]. Но данный бунт не стал массовым явлением, ограничившись лишь незначительными столкновениями между казаками и стрельцами в Батурине: «Что въ Батурине чинитца мятежно, и чаетъ всякого дурна и приведенъ въ Батуринъ Ворошиловский полкъ казаков, и поставлены того полку казаки по темъ же дворомъ где стоятъ стрельцы, и те де казаки говорятъ стрельцомъ непристойные слова, от чего напередъ сего была беда» [1, Т. 9. № 145, с. 664].
Страхи малороссов в 1672 году быть отданными под польскую корону, были малообоснованными при существующем положении дел, но, тем не менее, данный момент создавал некий барьер недоверия между русским и украинцем. Вот какие настроения запечатлены в украинских источниках: «…будто нарочно Царское Величество Малую Россiю зъ Войском Запорожскимъ и Кiев постановилъ отдати паки Ляхам въ работное иго, и Ляхи меють зъ Кiева мощи Святихъ розвезти по Полщи» [6, с. 209].
Политическую жизнь Украины того времени составляла борьба различных группировок, симпатизирующих тому или иному сюзерену: «Три гетмана управляли Малороссией: Дорошенко, принявший турецкой подданство, Ханенко, находившийся под властью Польши, и Самойлович, покорный Царю Московскому со всей страною по сю сторону Днепра. Предводитель Запорожцев храбрый Серко, не разрывая союза с Польшей, признавая власть Царя Московского, бил и преследовал татар повсюду» [9, с. 55]. Именно в таких условиях началась первая русско-турецкая война, и становится понятно, что единодушия у малороссов в вопросе своего будущего, под властью православного царя, не наблюдалось. Различного рода резкие высказывания малороссов в адрес Алексея Михайловича не были такой неожиданностью в контексте чрезвычайно запутанной и неоднозначной обстановки на украинских землях: «как де кланялся полской король турскому царю, также де и московский царь будетъ кланятца турскому жъ царю…» [1, Т. 11. № 40, с. 40].
Все вышеуказанные данные источников приведены, по большей части, для характеристики общего настроения в малороссийском крае во время «Руины». Теперь же давайте обратимся к частным случаям взаимоотношений великороссийских ратных людей и малороссиян непосредственно по судебным и бытовым вопросам. В этом отношении достаточно любопытна челобитная от киевских жителей Алексею Михайловичу (датирована 1675 г.), в которой указывается, какие именно обиды и притеснения они испытывают от царских ратных людей. Приведем наиболее характерные моменты: «а ныне его государевы началные головы московских стрелцовъ бани на низу построили, и въ техъ баняхъ живучи и ночуя всегда, банные сторожи и иные люди рускiе безпрестанные крадежи и увечья и грабежи мещаномъ чинять; что головы московскихъ стрелцовъ позаимали себе кiевскихъ мещанъ землю ихъ чистую купленую дворовую и огороды, и не хотя им отдати; ратные люди сети отнимаютъ и бьютъ, и всегда от рыбниковъ про то плачъ; что ратные люди съ верхнева сшедъ города на низъ вымысля будто хмелные, с мещаны чинятъ зацепки и драки, а задрався ведутъ въ верхней городъ и кулаками увечатъ» [1, Т. 12. № 102]. 
Необходимо учитывать, что «вольности» ратных людей являлись подсудным делом, что сурово наказывалось и пресекалось как царской, так и гетманской властью: «А буде въ Малоросiйскихъ городехъ учнутъ чиниться какие сори, отъ жителей отъ кого ни есть, и Гетману и старшине потому-жъ того смотреть и остерегать на крепко, и о томъ писать къ Великому Государю к Его Царскому Величеству; а техъ людей отъ кого какiя ссори въ Малоросiйскихъ городехъ учинятся, ихъ унимать и наказивать и карать смертiю по правахъ, и как о томъ постановлено на прежнихъ радахъ» [7, с. 205].
Но тем не менее, резкое ужесточение наказаний за подобные провинности не стали повсеместным сдерживающих фактором для местных властей. Дела, имеющие, в том числе, и национальный подтекст, продолжали появляться в царских указах: «градскiе озера головы московских стрельцовъ и полуголовы и сотники и стрелцы, въ Кiеве будучiе, себе привратили и никого изъ мещанъ къ нимъ не припускаютъ, и рыболововъ до смерти убиваютъ…» [1, Т. 13. № 3, с. 10]. Во время военных походов царский указ строго-настрого воспрещал: «…ратные люди идучи в Киев, малороссийскимъ жителемъ обидъ и налогъ накакихъ не чинили… А буде изъ какихъ чиновъ государевы ратные люди учнутъ тамошнихъ жителемъ чинить какие обиды, или что имать безденежно, и въ томъ на нихъ те ихъ вины чинить наказанье, смотря по вине и по людям, чтобы однолично тамошнимъ жителемъ ни отъ кого никакие обиды и убытков и бесчестья и грабежу не было» [10, Т. 11, с. 401]. 
Вся эта законодательная активность московской власти, без сомнения, способствовала пресечению мародерства и разбоев по мере движения великороссийских полков к театру военных действий. Значительно сложнее дело обстояло с взаимным недоверием в войсках, которое искоренить одним росчерком пера не представлялось возможным. Сомнения в благонадежности малороссиян, с одной стороны создавали взрывоопасную обстановку в войсках. С другой стороны подобная реакция царских ратных людей выглядела вполне адекватной в связи со сложившимися группировками в регионе и разобщенностью украинских войск: «некоторые воеводы называютъ нашихъ царского величества малоросiйскихъ городовъ жителей изменниками, и чтобы впредъ въ таких мерах были они опасны, и неподобных речей не говорили и всченали, и малороссийскихъ городовъ войскъ темъ не озлобляли» [1, Т. 12. № 30, с. 88-89].
Существующие трения и противоречия между московскими воеводами и ратными людьми, с одной стороны, и украинскими властями и обывателями на Левобережье – с другой, неизбежно оказывали негативное воздействие на развитие русско-украинских отношений. А тут еще правобережный гетман Дорошенко, не оставляя надежды стать гетманом обеих сторон Днепра, то клялся в верности православному царю, то чинил козни против великороссийских гарнизонов в городах Малороссии: «что де пишетъ Дорошенокъ къ казакамъ, чтобъ они государевыхъ ратных людей, которые въ малоросiйских городех на заставех, изъехавъ тайнымъ обычаемъ, побили всехъ и городы очистили» [1, Т. 12. № 2, с. 18-19]. Но уже мало кто верил словам Дорошенко и принимал их к действию – ведь сам гетман нарушал присягу пять раз: он клялся в верности царю с Богданом Хмельницким, королю – с Юрием Хмельницким, хану, затем королю и султану – самолично. 
18 сентября 1676 г. царские ратные люди начали осаду Чигирина. Дорошенко с 2-мя тысячами казаков после непродолжительного боя, не получив до этого помощи ни от хана, ни от турок, отдался на царскую милость. После переговоров об условиях сдачи, удостоверившись, что ему и защитникам будут дарованы жизнь и сохранение имущества, он вышел из города и со всеми жителями присягнул на подданство православному царю. Эта присяга стала для Дорошенко последней в его жизни. Так и завершилось гетманство личности, несомненно, значимой в малороссийском крае, искренне преданной идее «незалежності», но не брезгавшей никакими средствами в попытках достижения этой цели. В сложившейся обстановке, после сдачи знамени и бунчука левобережному гетману Самойловичу от правобережного гетмана Дорошенко, формально обе части Украины стали едиными. Но если раньше боевые столкновения с татарами и турецкими войсками носили эпизодический характер на малороссийском театре военных действий, теперь же становилось понятно, что Османская империя не подарит Правобережье православному царю «так просто», и крупномасштабная военная компания Порты против Москвы не заставит себя долго ждать. Необходимость усиления мер обороны и укрепления Чигиринской крепости, как «столицы» правобережной Украины и знакового города в регионе, понималась московским правительством, и конкретные меры к этому предпринимались [1, Т. 13. № 8, 11], тем более что в Москву уже поступала информация о том, что турецкая армия под предводительством Ибрагима-паши приближалась к малороссийским границам. Новый гетман Юрий Хмельницкий, поставленный Портой, находился в турецком войске с 60-ю казаками. Как выразился один уважаемый историк: «Худое предзнаменование для Князя Малороссийской Украины» [2, с. 153]. 3 августа 1677 г. турецкая армия и присоединившиеся к ней татары в количестве 40 тыс. чел. подошли к Чигирину.
Мы не будем подробно останавливаться на особенностях военных действий в первую Чигиринскую кампанию. Нас будет интересовать лишь сущность «военного братства» двух народов, о чем говорилось ранее. Итак, 4 августа Юрий Хмельницкий прислал в город грамоту, убеждая своих малороссийских подданных подчиниться ему как «истинному и законному наследнику его отца – их освободителя» [4, с. 20]. Достаточно сложно сказать, дали ли казаки «Князю Малороссийской Украины» ответ и как он звучал. В частности, у Гордона, по слухам, есть следующая версия ответа: «что [турки] сперва должны силой взять русских в замке, и тогда не будет хлопот [с казаками]» [там же]. Данная версия выглядит достаточно правдоподобной для тех условий, тем более что, тот же Гордон говорит следующие: «ибо за следующие 8 дней турки не выпустили по городу ни единого ядра и не вели никаких враждебных действий – для того ли, дабы возбудить рознь между русскими и казаками, или потому, что не желали донимать [казаков], поверив их ответу и надеясь на их нейтральность, – неясно» [там же].
Достаточно интересны исследования первой Чигиринской кампании П.В. Седова, в которых историк приводит следующие данные о русско-украинском сотрудничестве: «буде де што учинитца над нашим Дорошенком, вас де мы всех выстинаем и за ноги из Чигирина вытаскаем, станут де вашо мясо пси есть, не усидеть вам будет и в Вышнем замку, вы де начаятесь, что вас много, а нас мало, зараз де и нас будет богато, а маскалем де Чигирином не владеть, дайте сроку, прирубим вас русских людей» [11]. Комментарии, на наш взгляд, излишни, слова говорят сами за себя, но, к счастью, дальше угроз «москалям» дело не пошло.
В дальнейшем, «в ходе Чигиринской осады 1677 г., заметив, что казаки тоже выступали вместе с русскими, турки начали подводить траншеи к городу, воздвигали форты и батареи… Русские, видя это, а также то, что никто из казаков не бунтует и они при всех случаях ведут себя весьма храбро и твердо, стали им доверять и впустили в замок сперва 300, а затем и более…»  [4, с. 22]. Таким образом, необходимо отметить, что сомнения в надежности казаков в решающий момент существовали, но «лыцари», продемонстрировав смелость и доблесть в бою с «басурманами», доказали свою приверженность православному царю при защите Чигирина.
Однако после того как 28 августа 1677 года турецкие войска сняли осаду и ушли из Малороссийского края, недоброжелательность казаков по отношению к русским ратным людям не только не прошла бесследно, а выразилась в новой форме, еще более оскорбительной для великороссов, поскольку речь шла о профессиональных навыках царских ратных людей: «…казаки отзывались о поведении русских весьма презрительно, уверяя, что те были крайне малодушны и едва могли стоять на стене, не говоря о вылазках или мерах, дабы нанести урон неприятелю, пока (казаки) словом и делом не вселяли в них отвагу и уверенность» [4, с. 26].
Подводя итог, следует отметить, что измена малороссийских войск вполне могла проявиться в самый ответственный момент военной компании: причин для недовольства великороссийской стороной у украинцев было предостаточно. С другой стороны, хоть этого и не произошло, но поводов говорить о «военном братстве», исходя разве что только из православного единоверия, исторические источники нам не оставили. Данные источников рисуют, скорее, картину достаточно нестабильных отношений между союзниками, что неизбежно вело к порождению взаимного недоверия между ратными людьми с обеих сторон. Достаточно сложно говорить о доверии между войсками, когда чуть ли каждый гетман времен «Руины» искал большей «незалежності» для своей Родины, а будет она под турком, царем московским или короной польской, – зависело уже от политической расстановки сил в регионе. 

Список использованной литературы

1. Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России. Спб., 1864-1892. Т. VI. 279 с.; Т. VII. 398 с.; Т. VIII. 400 с.; Т. IX. 988 с.; Т. XI. 820 с.; Т. XII. 874 с.;Т. XIII. 766 c.
2. Бантыш-Каменский Д.Н. История Малой России. Ч. 2. – М., 1842. – 223 с.
3. Водарский Я.Е., Новосельский А.А. Международное положение Русского государства и русско-турецкая война 1676-1681 гг. // Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. – М.: Издательство Академии наук СССР, 1955. – с. 518-531.
4. Гордон П. Дневник 1677-1678. – М.: Наука, 2005. – 235 с.
5. Костомаров Н.И. Руина. Мазепа. Мазепинцы. – М.: «Чарли», 1995. – 800 с.
6. Летопись Гадячского полковника Грабянки. Киев, 1854. 432 с.
7. Величко С. Летопись событий Юго-Западной России в XVII в. (Летопись Самойла Велички) Киев, 1848-1855. Т.2. Т. II. 612 с.;
8. Мишко Д.И. Чигиринские походы 1677-1678 гг. / Д.И. Мишко. – Дис. … канд. ист. наук. – Киев, 1946. – 256 с.
9. Попов. А. Русское посольство в Польше в 1673-1677 годах. – Спб., 1854. – 287 с.
10. Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссиею. Т. 11. Записные книги Московского стола 1678-1679 гг. – Спб., 1889. – 525 с.
11. Седов П.В. Оборона Чигирина в 1677 г. // Российское государство в XIV – XVII вв. Сборник статей, посвященный 75-летию со дня рождения Ю.Г. Алексеева. – СПб.: , 2002. – С. 484-508. 
12. Смолій В., Степанков В. Правобережна Україна в другій половині XVII-XVIII ст.: Проблеми державоутворення. – Київ: Інститут історії України, 1993. – 72 с.

ВЛАСТЬ И ПАРАДОКСЫ (ПОСТ)СОВРЕМЕННЫХ ПРЕВРАЩЕННЫХ ФОРМ 
В.Н. Леонтьева, г. Харьков (Украина)

Основными объективными тенденциями рубежа тысячелетий, в глобальном масштабе определяющими специфику переживаемой эпохи, являются переход к информационной цивилизации и трансформация «механизмов» самоорганизации культуры, или систем культуротворчества. Есть все основания полагать, что именно становление информационного общества и экранного типа культурного кода, одновременно с начавшимися изменениями в структуре культуротворческого процесса, сформировали главные смысловые оси преодоления «проекта модерн», т.е. постмодерна, или (пост)современности. Каков бы ни был «уровень развития» культуры, как цивилизационной основы той или иной страны, если она вовлечена в орбиту глобализации, в ней можно найти более или менее заметные следы её «постмодернизации», или о(пост)современивания, в том числе, объективные (подчеркну особо: объективные, обусловленные изменением «характера развития производительных сил», т. е. новой технологической основой общественного производства и наращиванием в нём черт «экономики знаний» [см., н-р: 1]). К таковым относятся, прежде всего, ослабление иерархичной связи между типами культурных форм (уровнями аффирмации) и уменьшение «диктата» форм, институциализируемых властью, образующих (конечно же, в единстве со своими культурными смыслами) профессиональный – специализированный и целенаправленный – поток культуротворчества, по отношению к формам (и соответствующим смыслам) потока стихийного – повседневности, сферы частной жизни. 
Культуротворческий процесс трансформирует свою логику в соответствии с особенностями информационной действительности, не требующей обязательного воспроизводства заданного образца действий и оценок, тем самым, во-первых, обеспечивая (позволяя утверждать и развивать) новое качество культурного кода, во-вторых, предоставляя возможность – для каждого индивидуального субъекта – свободно выстраивать свое собственное личностное бытие как бытие-в-культуре. Однако лишь «с одной стороны» информационные технологии способствуют возникновению реальных новых возможностей для развития культуротворческой способности и расширения границ культуротворческой свободы. С другой – те же технологии провоцируют не замечаемый самим культурным субъектом отказ от культуротворчества, т. е. превращение субъекта в манипулируемый объект, когда создается иллюзия безграничного возрастания степени содержательной свободы аффирмации, в то время как на самом деле «диапазон» возможных актов действительно свободного воления существенно сужается. Следствием этого оказывается не вожделенное «преодоление отчуждения», а, напротив, повсеместное возникновение и распространение в культурном пространстве так называемых превращенных форм, власть которых при определенных условиях может сводить на нет и «силу традиции», и «обязательность закона», и «голос совести».
О каких условиях идет речь? – Прежде всего, о ценностном рассогласовании культурных смыслов, транслируемых разными потоками культуротворчества, и об отсутствии той меры аксиологической идентичности индивидуальных культурных субъектов (как основы личностной культуры вообще), которая позволяла бы осуществить ценностную синхронизацию обоих потоков. Оба эти «условия», увы, наблюдаемы в украинском «здесь-и-сейчас». Второе можно было бы объяснить «не до конца изжитым пережитком Homo sovetikus» – известного феномена двоемыслия, если бы после «обретения независимости» в 1991 г. не воспроизводилось, подобно некоей константе, первое из них этих «условий». В тех содержательных пределах, где между стихийным и целенаправленным (подчиненным «интересам государства») культуротворчеством есть противоречие в ценностных доминантах, может происходить своеобразная «аннигиляция смысла»: взаимодействуя, такие культурные формы разнонаправленных потоков превращаются в собственные отрицания, обессмысливая «значения» друг друга. Как правило, в конечном счете, отторжению подвергаются содержания целенаправленно институциализированного потока, но прежде чем ткань жизни заштопает эти «смысловые дыры», успевает случиться тьма трагедий, уродующих жизненный мир и калечащих души. В комплексе условий постоянного воспроизводства таких «аннигиляций» можно выделить и то, что связано именно с «проблемами межнациональных отношений на постсоветском пространстве…».
Вот уже более 20-ти лет длится попытка «строительства» унитарного государства из/для естественно-исторически полиэтничного населения Украины в границах бывшей союзной республики, история создания которой позволяет говорить об объединении этой территории как результате исключительно институциализированных, т.е. в строгом смысле, искусственных процессов. Но «этническое» и «государственное» – это сущностно разные, в своем генезисе, качества культурных форм, обеспечивающих смыслопорождение в разных культуротворческий потоках: первое – в осуществляющемся повседневно стихийном, неспециализированном, второе – в принципиально специализированном, изначально институциализированном и всегда стремящемся регламентировать стихию жизни – определять императивы и ценности, а также «формулировать» идеалы. Архетипы связанного с родовым этнического принадлежат к тем глубинным слоям исторической коллективной памяти, которые непосредственно участвуют в установлении границ жизненного мира индивидов и по отношению к которым «законы государства» – явление вторичного уровня. Поэтому если содержание институциализированных государством императивных форм – законов – противоречит ценностным представлениям, складывающимся стихийно, в том числе, в качестве этнических/национальных, вряд ли такие законы будут «работать», т. е. эффективно упорядочивать социокультурное бытие, позволять гражданам таких государств чувствовать себя в безопасности и жить счастливо. 
«Конституция Украины гарантирует любому гражданину право на изъявление своих мыслей и убеждений. Но в связи с тем, что законы сегодня у нас не работают (выделено мною. – В.Л.), а лишь обслуживают интересы нынешней власти, то о Конституции уже никто не вспоминает. В стране запущена мощная репрессивная машина. Многие известные блогеры и журналисты были вынуждены либо уехать из страны, либо уйти в глубокой подполье, чтобы не получить срок по статье “Распространение информации, угрожающей национальной безопасности государства”», – этими словами киевской правозащитницы, полковника МВД в отставке, профессора Галины Запорожцевой, заканчивается публикация, сразу же (26–27.11.2014) растиражированная в сетях [2]. Прочтение этого материала вызвало странное и страшное чувство: как будто ситуация фильма «Зеркало для героя» (СССР, 1987 г., режиссер Вл. Хотиненко) – этакая петля времени, возврат в жестоко-кровавое, но уже безальтернативное прошлое, где жизнь «простого человека» ничего не стоила в буквальном, бытийном смысле, – эта киношная ситуация определяет наше нынешнее «здесь-и-сейчас», но определяет лишь частично, «не во всём», но только от этого – еще страшнее... Страшнее, поскольку там, в кино (в том «петлевом» времени), во-первых, подчинение «личного/частного» институциализированным властью императивам было безальтернативным (т.е. «свобода выбора» была, в лучшем случае, манифестацией, и чаще – на теоретическом уровне); во-вторых – была предельная ясность, кто «свой», а кто «чужой». Наше же «здесь-и-сейчас», оправдываясь постмодерном, размывая границы ценностных критериев, сбивая традиционные моральные ориентиры и сметая вехи привычных идентичностей, тем не менее, заставляет делать выборы еще быстрее и однозначнее: ты либо – «за», либо – «против», вот только нужно решить, кто ты. От этого выбора зависит не только, какую реальность ты сконструируешь вокруг себя, но, что важнее, какой реальностью ты окажешься окружён, если твой выбор будет «выбором меньшинства». Пределы же «украинского выбора» довольно внятно выразил талантливый музыкант Святослав Вакарчук (перевожу с украинского): «Думаю, в мире есть две фундаментальные ценности – свобода выбора и безопасность. Они являются противоположными, взаимоисключающими. Конечно, безопасность в качестве инструмента может быть совместимой со свободой выбора, но в качестве ценностей – эти две вещи несовместны. Ты не можешь одновременно выбрать свободу выбора и безопасность. <…> …пришло время – и Украина оказалась перед выбором между этими двумя ценностями: свободой выбора и безопасностью» [3]. Лидер группы «Океан Эльзы» не только склонен сделать выбор в пользу свободы выбора, но и склоняет к этому своих (по)читателей. – Примем этот тезис просто как данность, пока отказав ему (в рамках заявленной темы) в необходимом профессиональном комментарии, поскольку этому стóит посвятить отдельную работу.
Итак, зафиксируем, во-первых, внутреннюю необходимость, во-вторых, внешнюю неотвратимость, в-третьих, жёсткую альтернативность выбора, в буквальном смысле определяющего индивидуальное «здесь-и-сейчас». Пресловутый постмодерн, снимающий противоположность «жизни» и искусства, но уже точно без «как бы» перешедший в свою противоположность (требованием неизбежности выбора и предельной определенности явно отрицающий «тотальную неопределенность», как свою атрибутивную характеристику), развиваясь, отнюдь не приближает нас к некоему «исходному состоянию на новом, более высоком качественном уровне» (чего интуитивно ожидают считающие, что они мыслят диалектически). Скорее, напротив, его развитие, направленное (по крайней мере, декларируемое как движение) туда же (к снятию оставшихся демаркаций между «Культурой» и «повседневностью», к «европейским стандартам» и/или «высшим ценностям»), приводит в ту как бы крайнюю точку, где возникает небезосновательное ощущение абсурдности происходящего. Вдумайтесь: забота о «национальной безопасности государства» происходит в форме беззакония государства по отношению к своим гражданам… Как будто не было почти четверти века «отхода» культуры Украины от моно-тотальной системы культуротворчества, в которой институциализированный поток, реализующий инверсированную логику (идеологизированные ценности → жестко институциализированные императивы → примеры и образцы культурной деятельности), «навязывал» её культуротворчеству и повседневно-стихийному. 
Сейчас происходит как бы возврат идеологии (в действительности – вхождение политической мифологии пост-Майдана) в систему образования [4; 5] и даже в дошкольное воспитание. Вместе с систематическими – гласными и негласными – попытками властей подчинить/ограничить сетевое общение в интересах «национальной безопасности государства» это и приводит к превращению культурных форм в свои далеко не диалектические противоположности. Поскольку форма в любом случае обладает по отношению к соответствующим содержаниям порождающей функцией, то уместно напомнить, что спецификой превращенной формы является действительно существующее (а не происходящее в сознании наблюдателя) извращение содержания или такая его переработка, при которой оно становится неузнаваемым. В контексте декларируемой пост-Майдановской властью «национальной идеологии» превращенные формы – это способы утверждения парадоксов, когда выдаваемое за (и даже выглядящее как) «движение вперёд» и безусловное благо не отличается, в сущности, от печальных «достижений» опыта советского (в культуротворческой сущности – моно-тотального) прошлого. И/или обвинение/подозревание кого-либо в чём-либо строится на следовании обвиняющего/подозревающего тем же самым основаниям, т.е. на логике «парадокса лжеца», когда аргумент функции является самой функцией (например, обвинение жителей Донбасса в «перевернутой пирамиде ценностей», характерной для «двоемыслия» «эпохи СССР» [6] делается – по крайне мере, в указанном источнике – с позиции «лучших» пропагандистских традиций той же эпохи)…
По мере активизации «пропагандистской» работы институтов любой власти и ангажированных ею СМИ происходит последовательная дерационализация сознания жителей всего постсоветского пространства, как бы ни хотелось какой-либо власти сделать вид, что она «говорит народу правду». Суть этой технологии заключается «в уничтожении критического восприятия действительности и лишении способности к самостоятельному мышлению. Целостное восприятие событий разрушается на фрагменты, на смену ему идёт эмоциональное, формируемое СМИ через постоянную смену образа. В современной терминологии это называется клиповым сознанием» [7]. Несмотря на то, что Интернет «подрывает эффективность пропаганды многообразием точек зрения и информационных каналов» [8] (поэтому-то власти стремятся «укротить» сетевое общение), здесь также поддерживается и распространяется новая социальная и политическая мифология. И пока происходит отрыв речи от действительности (а сáмой действенной процедурой уничтожения смысла испокон века была и остаётся война [там же]), ревизии может и должно быть подвергнуто то, как мы стали мыслить, оказавшись в культурном поле как бы «посттоталитаризма» и постмодерна. Человеческое мышление, как таковое – и мышление каждого конкретного индивида, – «встроено» в свою культуру и меняется вместе с ней, в силу чего могут происходить (и происходят) изменения в имманентных мышлению когнитивных и оценочных механизмах. Но нужно учитывать и то, что несмотря на неимоверно возросшие технические и технологические возможности, остались прежними цели, мотивы и намерения человеческих действий, так же, как и движущие человеком аффекты: «Природа человека не меняется, а властитель оказывается вечным фашистом» [9].
Далее речь пойдет не столько «о чём» (т.е. не о содержании мыслей/речи, не о значениях/смыслах), сколько о том, «как» мы мыслим/говорим (о формах связи мыслей о чем бы то ни было, т.е., преимущественно, о когнитивных механизмах), в действительности совершая порой невосполнимые смысловые потери – да так, что сами этого не замечаем, даже не будучи в это время «массовым человеком», т.е. продолжая думать о себе как об индивиде с неповторимыми личностными чертами и, уж конечно, достойном уважения. Речь пойдет о том, в какой странной логике, нарушающей (обманывающей, извращающей, уничтожающей и т. п.) здравый смысл, галопирует «культурное сознание» в «культурном поле» страны моего гражданства, – как это вижу и понимаю я, пока не задаваясь целью ответить на вопросы «кто виноват?» и «что делать?».
«Среднестатистический украинец совершенно не хочет мыслить критически. Это ведь вызывает неудобство» [10], – читали мы еще до президентских выборов 2014-го. «Люди перестают следить за логикой развития мысли, а просто стараются быстро найти ответ…», – высказывание (на www.facebook.com, 20.10.2014) декана философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова более чем симптоматично: несмотря на то, что это – конкретный комментарий по конкретному поводу (интервью Конрада Пауля Лиссманна «против использования "экономических" критериев (компетенции, кредиты и пр.) для философии и многих гуманитарных дисциплин»), в нем зафиксирован вполне наблюдаемый факт и свёрнута, если угодно, целая программа. Что я имею в виду?
Умение следить за логикой развития мысли – это, во-первых, несомненный симптом → признак → свидетельство того, что мысль (усилиями как порождающего её субъекта, так и субъекта-реципиента, ибо вне интерсубъективного диалога смысл не «устанавливается») развивается, т.е. является живой, а только такая мысль участвует в создании/поддержании культурного сознания и, значит, культурного поля в целом. Во-вторых, это четкое указание на необходимость следовать логике: носитель мысли – мыслящий культурный субъект (не важно, говорящий/пишущий или слушающий/читающий) – имеет свойство подчинять движение идеальных содержаний – смыслов – тем непреложным законам, которые, с одной стороны, обеспечивают адекватность наших представлений реальности (которая не может быть ни какой иной, кроме как культурной реальностью, поскольку вся человеческая жизнь, быт, политика, научно-исследовательская деятельность и т.д. протекает в культурном поле), с другой – являются объективной основой возможности понимания и взаимопонимания, а не выражением чьего-то произвола (или пусть даже доброй воли). Но законы-то «сегодня у нас не работают», и эта констатация охватывает, парадоксально, но, в том числе, и законы логики. – Здесь приведу одно из определений парадокса, данное Жилем Делёзом в самом начале «Логики смысла»: «Парадокс прежде всего – это то, что разрушает не только здравый смысл [bonsens] в качестве единственно возможного смысла [sensunique], но и общезначимый смысл [senscommun]…» [10, с. 17].
Мы вынуждены признавать, что в превращенных формах диалектическое единство (оно же и диалектическое противоречие, как источник развития) явления и сущности искажается: явление не просто становится «видимостью, кажимостью», но сама эта кажимость все активнее выдает себя за сущность – и поэтому наиболее «продвинутой» когнитивной установкой оказывается отказ от «поисков сути», что на самом деле оборачивается отказом от смысла, даже тогда, когда он – в буквальности – «лежит на поверхности» («А ларчик просто открывался…»).
В таких условиях провоцируется деформирование и самой оформляемости мышления – логических правил и законов. Известно содержание тех объективных для работы человеческого сознания форм, которые, еще раз подчеркну, выступают порождающими конструкциями мыслей, смыслов, переживаний, человеческих состояний вообще. В работе же культурного сознания (а может, по инерции таковым себя считающим?) нашего «здесь-и-сейчас» обнаруживают себя совсем иные, явно выпадающие из привычной «логики», формы связей мыслей, причем, как высказывающихся одним культурным субъектом, так и поддерживающихся в процессе открытого диалога (беседы). Собеседники, даже общаясь на одном языке, не понимают друг друга не только потому, что привычно (для себя и для других) репрезентируют субъектов противоположных культуротворческих потоков или пребывают в разных дискурсах, почему одинаковым словам и выражениям и придают разные значения и/или смыслы, но потому что способ связи последних перестаёт удовлетворять законам логики – формальной, диалектической, аффирмативной. Именно это (а не просто «дерационализация» сознания как его фрагментаризация и/или замещение понятийного мышления ассоциативным, эмоционально-образным) является, на мой взгляд, наиболее существенным следствием засилья превращенных форм псевдо-пост-тоталитарного (пост)современного культурного пространства. 
В парадигме «аффирмо» сам акт мышления – будь то форма «письма», «говорения» или «чтения» (в любом случае – понимания и интерпретации текста) – есть не что иное, как акт негации/аффирмации культурных значений (в данном случае значение и смысл синонимизируются), вводимых в социокультурное бытие размышляющим. В таких актах утверждения/отрицания необходимо содержится ценностный – и даже оценочный – момент: высказывающийся берет на себя ответственность за то, что вводит данное суждение (S есть/не есть Р) в культурное поле на основе того, что он это суждение полагает истинным или ложным. Следовательно, все дальнейшие рассуждения этого культурного субъекта о логическом субъекте данного суждения (об S) должны удовлетворять логическим законам, по крайней мере, не должны содержать намеренных логических ошибок, в противном случае культурный субъект – высказывающийся – оказывается лишенным морально-положительного основания: он превращается в лжеца, лицемера, циника.
Попытаюсь предложить несколько не претендующих на общезначимость, то есть моих аффирмативных интерпретаций того, что – именно как превращенные формы самого мышления – начало обнаруживать себя в украинском культурном пространстве в связи с явным и буквальным изменением тепморитмов исторического времени и нарастанием парадоксальностей в локальном – «украинском» – историческом процессе.
Во-первых, тенденция абсолютизации как «доведения до абсурда», порочная в своей основе, сама доводится до абсурда, превращаясь из органически встроенного в диалектический стиль мышления риторического приёма, уместность которого каждый раз надобно подтверждать, в безответственный – и по нынешним временам наиболее безопасный – «торный путь» для снятия любых противоречий: главное – убедить (или хотя бы создать такое впечатление) в полной неправоте/неадекватности/несвоевременности и т.д. оппонента (как это делает, например, автор интернет-публикации [6]). Но «…у торных путей нет фундамента» [11, с. 26]. Здесь раскрывается нелегитимная (скрываемая) абсолютизация принципа «любой ценой» (что само по себе является абсурдным), доводимая до абсурда. А из такого «двойного абсурда» (или «абсурда в квадрате»?) вытекает вторая парадоксальность: «закономерности» мышления ограничиваются риторическими соображениями. Поэтому логические ошибки, совершаемые и по незнанию, и намеренно, становятся нормой; в частности, заложенный в логике «аффирмо» отказ от принципа противоречия тоже часто доводится до абсурда (в качестве примера: в предвыборной программе блока Петра Порошенко было заявлено одновременно и стремление к миру, и настроенность на «победу». Конечно, было бы прекрасно, если бы достижение мира трактовалось как «победа» – и было бы победой здравого смысла. В украинских же реалиях пока нет ни того, ни другого, а может существовать либо мир, либо победа, которая вряд ли мир принесет…). В легитимации софистической подмены тезиса убеждают ежедневные телеинтервью с представителями уже легитимной – избранной в октябре 2014 г. – власти.
В-третьих, обескураживает наблюдаемая инверсия ожиданий и «свершений»: заявленное не просто не выполняется, но обретает небытие-в-культуре – актуальное отрицание бытия этих смыслов в живом культурном пространстве (выше приведенный пример с «миром» и «победой» наглядно демонстрирует и это). В таком контексте презумпция благих намерений (которыми, известно, куда вымощена дорога) оборачивается фактической легитимацией «дурной привычки»: «хотелось, как лучше, а получилось, как всегда…». Сюда же следует отнести абсолютизацию, как фетишизацию, стратегии адаптивности, что объективно приводит к превращению цинизма – в норму (что не оправдывает, но частично объясняет, почему мир стал циничным). Впрочем, это касается уже не когнитивных, но оценочных механизмов мышления, чему, в свою очередь, есть объяснение – в еще одной превращенной, квазилогической форме. Это, в-четвертых, «как бы» возврат в мифологику, к правилам мифического тождества и таких же (мифических) противоположностей, что является специфической, как бы дважды превращенной формой: этаким абсурдом абсурда в квадрате. Взаимозамены желаемого и действительного, неразличение внутреннего и внешнего (и так же причины и следствия), смешение связей каузальных и следования во времени, в том числе, применительно к политике, проблеме суверенитета и т.п., – уже не только никого не удивляют, но даже не привлекают к себе должного внимания...
Итак: поскольку логика (как правила мышления), в конечном счете, есть закрепление на уровне идеального тех схем деятельности, по которым эта деятельность «миллиарды раз» повторялась в действительности, то нарушение законов мысли – это и следствие, и причина (дальнейших) нарушений «логики здравого смысла» – превращенных форм культурной деятельности (волевых решений, выборов, организации хозяйствования и обустройства повседневности и т.п.), утраивающей характеристики своей культурности. Поэтому то, что выглядит как нарушение логической связи, т.е. её превращенная форма, ведущая к обессмысливанию значений, на бытийном уровне таковой и является, предстает как калейдоскоп крайне небезопасных парадоксальностей. Они обладают огромным деструктивным потенциалом: ведь социальная реальность – это не что иное, как реальность существования смысла. А превращенные формы нашего «здесь-и-сейчас» соединяются в некое подобие логики, в «логику бессмысленности» – не просто псевдоорганизацию псевдомышления, но действенный способ разрушения социокультурного бытия путем выхолащивания из него смыслов. Безудержная мифологизация реальности, в том числе, исторической, и уже неконтролируемое проникновение в жизненные реалии «игрового принципа» – до настоящей игроизации украинского культурного поля, лишь усугубляют власть и парадоксы этих (пост)современных, как бы застрявших в абсурдном «постмодерне моно-тотальности», превращенных форм, чем увеличивают ареал логики бессмысленности.

Список использованной литературы

1. Берколайко М.З., Руссман И.Б. О моделях производства знаний // Вестник ВГУ: сер. Экономика и управление. – 2004. – № 2. – С. 151–159: [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.adeptis.ru/russman/articles/150.pdf (дата обращения 20.11.2014).
2. См. электронные ресурсы: http://donbass.center/ukraina/2126-sbu-provodit-massovye-aresty-blogerov-i-polzovateley-socsetey.html; http://www.liveinternet.ru/tags/%F1%E5%E9%F7%E0%F1-%E2+%E1%F3%E4%F3%F9%E5%EC/; http://aanalitik.com.ua/sbu-provodit-massovye-aresty-blogerov-i-polzovatelej-socsetej/ и др. по запросу «СБУ проводит массовые аресты блогеров».
3. Св. Вакарчук. В Украине пошел фундаментальный процесс изменения ценностей: [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://nvua.net/opinion/vakarchuk/ukrana-opinilasya-mzh-dvoh-cnnostey-svobodoyu-viboru-ta-bezpekoyu-23386.html (дата обращения 03.12.2014).
4. Освіта має виховувати патріотів, – Яценюк // Освіта.ua. – 03.10.2014: [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://osvita.ua/school/43042/ (дата обращения 21.11.2014).
5. На Львовщине петь гимн Украины детскую сотню научила воспитательница детсада: [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://ru.tsn.ua/ukrayina/na-lvovschine-pet-gimn-ukrainy-detskuyu-sotnyu-nauchila-vospitatelnica-detsada-360070.html (дата обращения 21.11.2014) и др. по запросу «Гимн Украины детский сад».
6. Контрреволюция двоечников: [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://all.kharkov.ua/news/state/kontrrevoluciia-dvoechnikov.html (дата обращения 11.06.2014).
7. Зачем Запад навязывает нам культ личности Путина: [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://smi2.mirtesen.ru/blog/43635786554/Zachem-Zapad-navyazyivaet-nam-kult-lichnosti-Putina (дата обращения 21.10.2014).
8. Ямпольский М. Новинка сезона: «национал-предатели» // The New Times. № 9. 2014. 24 марта. / Михаил Ямпольский. Тоталитарная речь: [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://gefter.ru/archive/11809 (дата обращения 16.04.2014).
9. Ионин, Леонид. Предисловие переводчика: о книге и ее авторе. – В кн.: Элиас Канетти. Масса и власть. Перевод на русский язык: Л. Ионин. – М., 1997. // Центр гуманитарных технологий. – [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://gtmarket.ru/laboratory/basis/5454 (дата обращения 20.04.2014).
10. Родион Комаров. Самый страшный враг Украины. Украинцы привыкли к тому, что им врут... // Источник: glavred.info: [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://all.kharkov.ua/news/state/samyi-strashnyi-vrag-ykrainy.html (дата обращения 22.05.2014)
11. Делёз Ж. Логика смысла: Пер. с фр.- Фуко М. Д 29 Theatrum philosophicum: Пер. с фр.-М.: "Раритет", Екатеринбург: "Деловая книга", 1998. – 480 с.

НАШИ АВТОРЫ – УЧАСТНИКИ КОНФЕРЕНЦИИ

Багинский 
Валентин Витальевич	кандидат философских наук, старший научный сотрудник отдела философских проблем этноса и нации Института философии имени Г.С. Сковороды НАН Украины, г. Киев, Украина
	
Божко 
Наталия Михайловна	кандидат филологических наук, доцент кафедры языковой подготовки Харьковского национального автомобильно-дорожного университета, г. Харьков, Украина
	
Болотова 
Викторя Александровна	кандидат социологических наук, доцент кафедры социологии и политологии НТУ «ХПИ», г. Харьков, Украина
	
Вилков 
Вячеслав Юрьевич	кандидат философских наук, доцент, научный сотрудник философского факультета Киевского национального университета имени Тараса Шевченко, г. Киев, Украина
	
Голованов 
Борис Дмитриевич	кандидат философских наук, доцент кафедры социологии и политологии Национального технического университета «Харьковский политехнический институт», г. Харьков, Украина
	
Екимова 
Мария Александровна	аспирантка кафедры социологии и политологии Национального технического университета «Харьковский политехнический институт», г. Харьков, Украина
	
Кодис 
Ольга Семеновна 	кандидат философских наук, доцент кафедры философии и политологии Академии труда и Социальных отношений, г. Москва, РФ

Козлова 
Елена Аркадьевна 	старший преподаватель кафедры социологии и политологии НТУ «Харьковский политехнический институт», г. Харьков, Украина
	
Коновалов 
Сергей Васильевич	старший преподаватель кафедры социологии и политологии НТУ «Харьковский политехнический институт», г. Харьков, Украина
	
Кривоченков 
Роман Сергеевич	кандидат исторических наук, старший преподаватель кафедры философии и теологии НИУ «Белгородский государствен-ный университет», г. Белгород, РФ
	
Ляшенко 
Наталья Александровна	кандидат социологических наук, доцент кафедры социологии и политологии НТУ «Харьковский политехнический институт», г. Харьков, Украина
	
Манзюк 
Василий Иванович	магистрант философско-теологического факультета НИУ «Белгородский государственный университет», г. Белгород, РФ	
Непипенко 
Людмила Павловна	кандидат исторических наук, доцент кафедры социальных и правовых дисциплин Национальной академии Национальной гвардии Украины, г. Харьков, Украина
	
Никитина 
Вера Викторовна	кандидат философских наук, доцент,
г. Харьков, Украина
	
Носова 
Анна Юрьевна	кандидат философских наук, старший научный сотрудник отдела философских проблем этноса и нации Института философии имени Г.С. Сковороды НАН Украины, г. Киев, Украина
	
Омельченко 
Светлана Николаевна	кандидат философских наук, доцент кафедры социологии управления и социальной работы социологического факультета ХНУ имени В.Н. Каразина, г. Харьков, Украина	
Почепцов 
Сергей Сергеевич	кандидат философских наук, старший преподаватель кафедры философии и теологии социально-теологического факультета НИУ «Белгородский государственный университет», г. Белгород, РФ 	
Савченко 
Людмила Ростиславовна	кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка Харьковского национального университета имени В.Н Каразина, г. Харьков, Украина
	
Смирнов 
Вадим Николаевич	кандидат исторических наук, доцент кафедры Вснмирной истории Харьковского национального педагогического университета имени Г.С. Сковороды, г. Харьков, Украина
	
Фролов 
Вячеслав Михайлович	кандидат философских наук, доцент кафедры социологии и политологии НТУ «ХПИ», г. Харьков, Украина
	
Черкашин 
Михаил Дмитриевич	кандидат философских наук, доцент, АОУ ВПО Курской области «Курская академия государственной и муниципальной службы», г. Курск, РФ
	
Черномаз 
Павел Алексеевич	кандидат географических наук, доцент кафедры международных экономических отношений Харьковского национального университета имени В.Н. Каразина, г. Харьков, Украина 
	
Шаповал 
Владимир Николаевич	доктор философских наук, профессор кафедры социально-гуманитарных дисциплин Харьковского национального университета внутренних дел МВД Украины, г. Харьков, Украина
	
Шилов 
Владимир Викторович	кандидат исторических наук, заведующий кафедрой «Общенаучные дисциплины» Березниковского филиала федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Пермский национальный исследовательский политехнический университет», г. Березники Пермского края, РФ

Шкубуляни
Елена Семёновна	старший научный сотрудник Социо-Медиа Центра, г. Харьков, Украина
	
Ширманова 
Марина Юрьевна	кандидат философских наук, доцент кафедры философии и теологии НИУ «Белгородский государственный университет», г. Белгород, РФ
	
Шостка 
Владимир Иванович	кандидат физико-математических наук, доцент кафедры общей физики Таврического национального университета им. В.И. Вернадского, г. Симферополь, Республика Крым